замерзали, сцепившись над подоконником. Возле окна всегда было холодно. Иногда я говорила: «Камми, Камми, иди сюда и обними меня, залезай под мое одеяло», а она говорила: «Не могу, Стефи, ты же знаешь, мне нельзя».

Но вот что я думаю сейчас. Думаю, она пришла бы согреть меня. Она подняла бы мое одеяло и подоткнула бы его. Но она не могла выйти из своей комнаты. Думаю, дверь была заперта. Я не помню замка, но помню, как она несла полный ночной горшок вниз по лестнице – с чего бы ей держать в комнате горшок? Моча в горшке была красной, и она сказала: «Подожди секунду, Стефи, чтобы я не пролила». А я спросила: «Почему твоя моча красная?» А она осторожно несла горшок на улицу и через двор, чтобы вылить его в унитаз. Я думала, может, когда становишься старше, моча краснеет. Я думала, может, именно эти теплые мысли красного, оранжевого и розового цветов, чтобы согреться, делали мочу красной, и поскольку моя моча не краснела, я решила, что Каролин хорошо представляет себе теплые цвета, а я плохо, и поэтому я мерзну, и именно поэтому моя моча желтая.

Мы с отцом разобрали перегородку и положили обе двери, мою и Каролин, на полу комнаты. Потом он взял отвертку и начал снимать металлическую скобу с верхнего угла одной из дверей – такая же скоба висела в курятнике, на нее цепляли навесной замок. Сейчас замка на ней не было. Отец положил железяки и саморезы в карман пиджака, чтобы унести и использовать в одном из сараев.

Теперь, когда двери лежали на полу, я не могла вспомнить, какая из них была моей, а какая принадлежала Каролин. Я не знала, какая сторона была обращена вовнутрь, а какая смотрела на лестничную клетку. Потом он спустился по лестнице и вынес дверь, которая больше была не нужна, во двор.

Закончив, он взвалил на плечо части разобранных кроватей и ушел. Я услышала, как он на ходу похлопал по карману, проверяя, не забыл ли снятые с двери железки. Я сказала маме – мол, мне и в голову не приходило, что на верхних этажах тоже вешают замки на дверь, и она так вытаращилась на меня, будто я сошла с ума или представляла собой угрозу. Мама просто стояла столбом и не сводила с меня глаз. И я сразу поняла, что не должна была говорить этого вслух. Что она не знает, какой безопасный ответ мне можно дать. Она будто бы испугалась меня. Так что я немедленно решила, что никакого замка не было. Было всего лишь несколько непонятных железяк. Возможно, они давно лежали у него в кармане. Это ничего не значило.

Теперь, когда комната была целиком моя, он принес домой обрезок ковра, мы застелили пол старыми газетами и прибили коврик гвоздями. Прямо посредине, под окном, поставили новую большую кровать, и обе занавески тоже стали моими. Старая дверь встала на место как-то криво. Сверху осталась треугольная щель, через которую из коридора падал свет, а нижний край царапался о край ковра и стирал верхушки разноцветных полос. Я не припоминаю, остались ли в верхнем углу саморезы, на которых держались металлические скобы. Может быть, он замазал их и закрасил. Или они были на другой стороне. Я не искала их, так что не могу сказать точно.

Однажды зимой, незадолго до ухода из школы, я в полном одиночестве ждала на остановке школьного автобуса. На мне была только джинсовая куртка поверх школьной кофты, и я засунула руки поглубже в карманы, надеясь, что автобус скоро придет, иначе я замерзну насмерть. Вокруг носились на велосипедах несколько маленьких детей, кружась по асфальту возле продуктового магазина. Один из них держал буханку нарезанного хлеба под мышкой. Тот, у кого хлеба не было, наматывал круги вокруг остановки и вдруг спросил:

– А полиция уже приходила за твоим папой?

Я ответила:

– Отвали.

Отвесить ему затрещину я не могла, потому что он был на велосипеде, да и двигался довольно быстро, плюс я не хотела вытаскивать руки из карманов. Он продолжал:

– А то все говорят, что ваша Каролин лежит в подполе, потому что никто ее не видел после школы, и на работу по субботам не ходит, и никому не сказала, что уезжает.

Что значит «никто ее не видел»? Я ее тоже не видела, и это ничего не означало. Да и разве она вообще работала по субботам? Никто дома не упоминал о работе.

Потом к остановке подошли еще две девушки. Одна из них сказала:

– Скажи мелкому засранцу, чтоб валил домой завтракать, чего ты?

А другая спросила:

– А все-таки, где она, кстати, ваша Каролин?

– Мне-то откуда знать? – ответила я.

– Так спросила бы у мамы, куда делась Каролин, – предложила она.

Я уставилась в землю, потому что после этих слова смотреть ей в глаза не хотелось.

В канаве лежали розово-оранжевый фантик от жвачки Hubba Bubba, несколько больших красных листьев и кусок шнурка. Я задумалась о том, как кусок шнурка попал в канаву. Почему оборвалась половина? Где-то далеко послышался голос одной из девчонок: «Чего это она? Что за приступ странности?» Я продолжила смотреть вниз, в том самом приступе странности, потому что не могла придумать, что еще сделать.

Смогу ли я подойти к маме после школы и спросить: «Где наша Каролин?» Смогу ли выдавить из себя эти слова? Я задумалась. Попробовала потренироваться. Но что-то сжимало горло, когда я пыталась представить вопрос у себя на губах. Желудок свело. Я понимала, что не смогу этого сделать. Меня просто стошнит. Вот что я думала. Если я попытаюсь произнести эти слова, меня вырвет. Фонтаном.

К нам приходили полицейские. Я не уверена, было это до или после разговоров ребятишек на автобусной остановке. Возможно, слухи поползли именно после визита полиции. Но полицейские не спрашивали, куда исчезла Каролин. Они хотели поговорить с мамой наедине, и мама сказала, что это необязательно. Затем они попросили разрешения побеседовать лично со мной, и мама сказала, что это хорошая идея. А я думала: почему? Почему это хорошая идея?

Мама прошла в гостиную гладить белье, а я сидела за кухонным столом с инспектором-женщиной. Мужчина стоял, потому что стульев у нас было всего два. Женщина спросила, могу ли я что-нибудь добавить относительно моей сестры. Я сказала, что нет. Некоторое время никто ничего не говорил, и я начала ковырять облупившуюся кромку стола – там сбоку отходил кусочек пластика. Затем они