на которую предстояло опереться Любаше. И пойдут они восвояси, в свою квартирку, в свой маленький мирок, заваленный заготовками кладбищенских цветов. Руся с горькой усмешкой вспомнила, какие волнительные надежды возбудил в ней Павел Петрович, и вынесла прощальный вердикт: «Не жили хорошо, нечего и начинать».

Момент, когда открылась дверь и появилась Люба, Руслана пропустила. Отвлеклась на красоту за окном. Стояла и разглядывала облака, когда кто-то тронул ее за плечо.

Руслана повернулась и онемела, подозревая себя во сне наяву. Перед ней стояла Люба, какой она могла бы быть, если бы не травма. Живой, сфокусированный взгляд, встревоженное лицо вместо застывшей маски. Это было настолько неправдоподобно, что Руслана не испытала ничего, ни радости, ни восторга. Ее сознание отказывалось верить глазам. Было чувство, будто ее ударили чем-то тяжелым по голове и она на секунду выпала из реальности. Но секунда прошла, потом еще… Люба по-прежнему стояла с тем же осмысленным взглядом, участливо шепча:

– Русенька, это я.

Слова давались ей с трудом, но она сильно старалась, раздирая звуками измученное немотой горло.

– Божечки, Любаша! Как же ты? Как же так?

Смысл происходящего ударил Руслану запоздалой волной буйной радости.

Люба обняла сестру и хотела помолчать, но Руся не могла этого допустить.

– Ты только не молчи, ни секунды не молчи. Хоть пой, хоть мычи, только не молчи. Давай вместе. «Сою-ю-ю-юз неруши-и-имый респу-у-ублик свобо-о-о-о-одных», – затянула Руся первую песню, которая пришла ей на ум.

– Русенька, ты так не волнуйся, – уговаривала Люба, покрываясь испариной от волнения. – Давай пойдем, устала я сильно, домой хочу.

– Ой, да-да, домой, хотя погоди, как же домой, я ж тут даже спасибо толком не сказала, – засуетилась Руслана. – Нехорошо вышло, я даже, наоборот, ему… Вроде как нахамила ему, потому что не знала, какой он человек чудесный, какой врач замечательный. Да что замечательный! Лучший врач всех времен и народов! Как такого еще в Кремль не забрали? Они ж все лучшее под себя гребут. Повезло нам, что там еще не разнюхали. Ох, как нехорошо, как стыдно-то вышло. Господи, да я тот песок, по которому он ходил… Я ноги ему целовать готова…

– Кому ему? – с явным удивлением в голосе перебила Любаша.

– Так врачу этому, Павлу Петровичу, он же тебя заново сотворил, можно сказать. Бог сотворил Еву, а он тебя. Значит, он второй после Бога.

– Пойдем домой, сильно устала. – Любаша потянула за рукав. – Потом все.

Она была такой слабенькой, что Руслана решила отложить целование ног и согласилась пойти домой. Как же это прекрасно, идти рядом со своей сестрой! Не вести ее за руку, как прицепной вагончик, а просто шагать рядом. И даже то, что приходилось останавливаться через каждые десять метров, давая Любаше передохнуть, ничего не меняло.

Прохожие не могли понять важность момента, а потому провожали удивленными улыбками странную пару: двух немолодых теток, одна из которых светилась от счастья и, как торпедоносец, мощной грудью расталкивала воздух, приговаривая: «Разойдись! Дай дорогу!», а вторая тоненькой былинкой качалась рядом и с изумлением рассматривала мир вокруг. Потому что он оказался совсем другим, чем виделся ей долгие годы вынужденного равнодушия.

Придя домой, они начали свою новую старую жизнь. И все, что их окружало прежде, – ворона за окном, фото родителей в рамочке на стене, облезлый комод – заиграло новыми красками. Ведь если смотреть на мир в четыре глаза, он куда наряднее и приветливее, чем тот, что можно увидеть лишь двумя собственными глазами.

Люба вспоминала, как разворачивать конфетный фантик, как застегивать пуговицы. Простые бытовые мелочи спустя годы вынужденного простоя оказались сложной наукой. Однако память непостижимым образом сохранила эти навыки, просто отложила в дальний чулан. И вот этот чулан открылся, приглашая Любу извлечь оттуда такие нужные и такие забытые вещи. Каждый день Любаша ставила новые рекорды, в честь которых Руслана пела гимн СССР: он оставался в ее сознании самым торжественным песнопением, несмотря на то, что страны такой больше нет. За неимением флага поднимала над головой охапку кладбищенских цветов.

Первые дни они так крепко влипли друг в друга, что подзабыли о бедном Павле Петровиче. Не до него было. Но однажды Люба застала сестру за сосредоточенным разглядыванием содержимого серванта. Это было мамино сокровище, отвоеванное в очередях, полученное от родственников и профкома в честь юбилейных дат.

– Ты чего?

Речь по-прежнему давалась ей с трудом, и потому она старалась подбирать самые короткие фразы. Иногда это напоминало конспект, односложные слова, но Руся все понимала.

– Да вот, думаю сервиз подарить. – Руся достала чайную чашку, легкой ребристостью внутренней поверхности напоминающую перезрелый тюльпан.

– Мамин! – возмутилась Любаша.

– Понимаю, что жалко. Но сама посуди. Денег у нас на другой подарок все равно нет. А мама все бы отдала за твое выздоровление. Уж сервиз точно не пожалела бы. Говорят, сейчас советское в моду входит. А этот сервиз совсем новый, его только от пыли отмыть хорошенько. Мама его редко доставала, по большим праздникам. Сколько там этих праздников было, по пальцам пересчитать можно. – Руся перевернула чашку и удовлетворенно кивнула. – Смотри, даже тавро не смылось. Печатка красная. Первый сорт, ЛФЗ написано. Это же Ленинградский фарфоровый завод, лучший в мире. Цена пять рублей двадцать копеек. Не помнишь, откуда он у нас? Может, от предприятия за коммунистический труд? Вряд ли мама сама на такую трату решилась. Молоко было двадцать копеек за литр. Это сколько же молока можно было вместо сервиза выпить! Да ладно, за нас уже все выпили. Любаша, как ты думаешь, он обрадуется такому подарку? – возбужденно тараторила Руся.

– Кто?

– Любочка, ну конечно же Павел Петрович, врач твой. Мы же его так ничем и не отблагодарили до сих пор. Завтра в больницу схожу и сервиз подарю. Он человек интеллигентный, будет книжку читать и чай из сервиза пить. И цветы тут такие деликатные, не то что на могилах, слишком аляповатые, как на мой вкус. Тут, смотри, цветок изящный, а тычинки из позолоты пририсованы. Как думаешь, ему понравится?

– Нет! – запротестовала Люба, даже руками замахала.

– Не понравится, думаешь? Почему? Мужчинам такое не дарят? Думаешь, графин лучше?

– Ему не дам! – сказала Люба.

– Почему? – опешила Руся.

– Не дам! – повторила Люба так решительно, что Руся вернула чашку в сервант.

– Любаша, да мне тоже мамино жалко отдавать. Но денег-то нет. Точнее, есть, ты не волнуйся, это я глупость сказала. Конечно, есть, я всегда нас прокормлю. Ты даже не сомневайся в этом. Я про то, что лишних денег нет. А без подарка как-то нехорошо выходит. Как будто мы неблагодарные какие.