«А ведь он прав, – подумала она. – Какой из меня бык? Скорее жертвенная корова».

На выписку

Вернувшись в кабинет, Павел Петрович истеричным движением начал искать в телефоне нужный ему номер, бормоча при этом:

– Услугу, говоришь, тебе оказать? Хрен тебе, старый хрыч, а не услугу. Забирай свою полоумную сестру куда хочешь. Ремонт, говоришь? А мое какое дело?

Наконец он нашел номер Ефима Соломоновича, позвонил и приготовился занять жесткую позицию. Сейчас старый профессор начнет канючить, просить подержать Варвару до окончания ремонта, а Павел Петрович строго поставит его на место. Объяснит, что это не частная клиника, а государственное учреждение, финансируемое, на минуточку, из бюджета. И при всем уважении главврач не может использовать свое должностное положение в личных целях. Он, конечно, очень уважает учителя, но порядок для всех один. У Варвары Степановны нет никаких показаний занимать бюджетную койку. Состояние ее стабильное, медикаментозная помощь может оказываться на дому. Тем более что особого дружелюбия с ее стороны Павел Петрович на себе не ощутил. Скорее наоборот. Да, он обязательно это скажет. Намекнет, что если Варвара Степановна ведет себя так, то пусть пеняет на себя. Ябедничать не хорошо, но если душа очень просит…

Все это он готов был высказать бедному Ефиму Соломоновичу, но тот не брал трубку. Через десять минут Павел Петрович повторил звонок. С тем же результатом. Через полчаса ничего не изменилось. И через час. Наконец-то ближе к ночи Павел Петрович все-таки дозвонился. Трубку взяла какая-то женщина, которая скупо сообщила, что Ефим Соломонович умер.

– Как умер? – опешил Павел Петрович.

– А как люди умирают?

– По-разному.

– Это только так кажется. Все одинаково. Перестают жить и умирают.

И она повесила трубку.

Павел Петрович просидел несколько минут, осознавая случившееся. Положа руку на сердце, еще при прошлой их встрече было ясно, что профессор не жилец, что ему не выкарабкаться. Но даже ожидаемая смерть несет в себе элемент неожиданности и печали. Павел Петрович достал из сейфа виски и плеснул на три пальца. Выпил без особого удовольствия, поскольку виски безо льда – деньги на ветер. На этом он решил закончить с ритуальной скорбью и подумать о делах земных.

Взяв телефон, Павел Петрович сделал звонок:

– Вика, зайди… Нет, ты не так поняла… Вика, мне нет дела до твоей менструации! – заорал он. – Ты можешь вспомнить, за что тебе платят зарплату? Захвати все документы на Варвару Степановну Стрежак… Седьмая палата. Сам знаю, что все в электронном виде. Но вдруг что-то завалялось, какие-то бумажки не внесли. Каждую букву найди и принеси. Будем готовить к выписке.

Павел Петрович понимал, что старый профессор, ныне покойный, не просто так хотел забрать сестру к себе. И ремонт с выгораживанием угла для Варвары он затеял не от большой братской любви. Ефим Соломонович считал, что Варваре опасно оставаться одной, что она не способна жить самостоятельно. Именно так он говорил при их встрече. Но разговор к делу не пришьешь. К тому же беседовали они без свидетелей. В свете новых обстоятельств Павел Петрович хотел убедиться, что эта информация никоим образом не попала в официальные бумаги. Если неспособность жить самостоятельно зафиксирована в документах, то придется возиться с оформлением опеки или выбивать место в доме престарелых, что пахнет большой волокитой и зубодробительной бюрократией. Если же в документах все чисто, то добро пожаловать на выписку, любезная Варвара Степановна, как говорится, идите на все четыре стороны. Или проще, идите к черту.

Прошерстив все вдоль и поперек, Павел Петрович удовлетворенно потер руки. Ефим Соломонович оказался виртуозом конспирации. В истории болезни зафиксированы жалобы на легкую депрессию, не более того. Ничего из того, что он рассказал в кабинете, не просочилось в историю болезни. «Даже если ты, карга несговорчивая, опять перестанешь жрать или покусаешь соседей, ко мне какие претензии? Как я мог это предвидеть?»

И Павел Петрович велел готовить документы к выписке, считая, что перевернул эту страницу.

Визит сестер

Но она не перевернулась. Сквозняк от тугой входной двери подхватил страницу и не позволил ей перелистнуться, не дал поставить точку в этой истории. Тугую дверь потянула на себя женщина с огромной грудью, зычно командуя:

– Любочка, проходи, пока держу! Какой идиот тут такие двери поставил? Больных людей как мухобойкой может сплющить. Люба, ты прошла? Не торопись, Любаша, я подержу. Потихонечку, осторожно, вот молодец. Вся прошла? Отойди на пару шагов! Все, отпускаю!

Две женщины, мощная и тщедушная, как две неразрывные противоположности вошли в больничный холл. Одна напоминала баржу, скрещенную с атомным ледоколом, а вторая – прохудившуюся лодку, привязанную невидимым тросом.

– Где тут у вас спросить, чтобы навестить Варвару из седьмой палаты… – с места в карьер рванула мощная женщина. – Фамилию сейчас посмотрю, записала себе. Фамилия нестандартная, предупреждаю. Вот, нашла. Какая-то Стрежак. Не сразу выговоришь. Поди, нерусская. Есть такая? Как выписали?

За ее спиной раздался жалобный писк, потом всхлип.

– Любочка, успокойся, они что-то перепутали. Посмотрите внимательно. Она же не просто так сюда попала. Раз попала, значит, больная. Что значит – врачам виднее? И что, полностью вылечили? Да ни в жизнь не поверю. Точно выписали? Проверьте еще раз! Когда? По какому праву? Ну и порядки у вас.

Периодически она отрывалась от перепалки с медперсоналом и резко потеплевшим голосом командовала:

– Любаша, не реви!

И снова вставала в стойку гренадера:

– Так, погодите. Мы что, зря пришли? И кому тогда нам яблоки отдать? Ага, щас! Перебьетесь.

Потом опять в сторону:

– Любаша, не реви, кому говорю.

Тут же зычно и скандально:

– Адрес давайте! Как кого? Варвары этой. Фамилию уже говорила. Нет, вы, главное, забыли, а я помнить должна? Сейчас посмотрю, записано. Точно! Стрежак! Почти запомнила. Что значит персональные данные не разглашаете? Я вас что, разглашать прошу? Учи русский язык! Разглашать – это когда глашатаи на площади орут. А я прошу по-человечески, дайте мне адрес. Можно молча, не разглашая, просто на бумажке напишите. Нет, я в своем уме, а вот вы – сомневаюсь. Мы, значит, с яблоками и с хорошими намерениями сюда пришли, а нам не дают даже человека увидеть. Адрес, я сказала! Или я все-таки разнесу эту халабуду к чертовой матери…

Через двадцать минут неослабевающего давления на представителя информационной стойки, к которому на подкрепление с флангов выдвинулся целый десант в белых халатах, у кого-то из медперсонала сдали нервы, и он сбегал за главврачом, чтобы тот своей административной властью прекратил это безобразие. Или распорядился дать адрес, или положил бы эту тетку с огромным бюстом