– Это подарок.

– Разве подарок не может быть украшением?

– Подарки разные бывают.

– Ну хорошо, не будем спорить. Так что с соседкой? Мы договорились? Я бы не стал вас тревожить, но в отделении совсем нет свободных мест. И при всем моем расположении к Ефиму Соломоновичу…

– Мне поблажек не надо. Фима зря старается.

«Да что ж она все время перебивает?» – возмутился про себя Павел Петрович.

– Только скажите, доктор, – впервые Варвара замялась, – эта соседка… Вы ее видели? Она хороший человек?

«Вот это поворот! Почему она этим интересуется? – спросил себя Павел Петрович. – Ей не все равно?» И сам себе ответил: «Ей не все равно, совсем не все равно».

– Ну, я ей в душу не заглядывал, простите, я больше в анализы и историю болезни смотрю, но на злодея она не похожа. Да и трудно совершить злодейство в ее состоянии… Впрочем, вы сами все увидите. Из уважения к Ефиму Соломоновичу я подобрал для вас самую тихую соседку, вы ее вообще не будете замечать. Все равно что еще одну тумбочку занесут, – попытался пошутить Павел Петрович и тут же понял, что неудачно.

Варвара поежилась от его шутки.

– До свиданья, простите, много дел, вынужден покинуть вас, буду заходить чаще, – засуетился врач и вышел из палаты.

Идя в свой кабинет, Павел Петрович был недоволен собой. Он чувствовал, что очаровать Варвару Степановну не получилось. Никакого доверительного контакта наладить не удалось. И заходить к ней почаще, как обещал, совершенно не хотелось. Злясь на себя, он достал телефон.

– Вика, дорогая, не сегодня. Много дел. Пока. – И отключился.

Когда тебе плохо, плюнь в другого, и полегчает.

Соседка

В палату к Варваре Степановне два санитара завели женщину, придерживая ее под локти. Та перебирала ногами с таким равнодушием, что, казалось, ее можно довести до Северного полюса. Лишь бы порожков по пути не было.

Варвара посмотрела краем глаза и отодвинулась в угол кровати. Следом за новенькой шел Павел Петрович. Он суетливо потирал руки, что говорило о его волнении.

– Прошу любить и жаловать, – начал он приветственную речь. – Вот, Варвара Степановна, как и договаривались, ваша новая соседка. Разрешите представить – Любовь Петровна, инвалид с детства. Я надеюсь, вы поладите. Вот тут ее аккуратненько посадим, а перед сном санитарка ее уложит. Никаких неудобств не будет, я надеюсь. Ей лучше в окно смотреть, и вам, Варвара Степановна, так будет комфортнее. Вы даже замечать ее не будете.

И он придвинул стул к самому окну, практически впритык.

– Вы и вправду ее за тумбочку держите, – оценила ситуацию Варвара Степановна. – Значит, Любовь, Люба. А Люба нас слышит?

– Это вы у нее спросите, – шутливо ответил главврач. – Главное, что она не храпит, это доподлинно известно.

Санитары плюхнули Любу на стул у окна, оценили, насколько по центру она села, и пошли на выход.

– Если грохнется, зовите.

Дверь за ними закрылась.

Павел Петрович сделал жест, показывающий, что он не одобряет манеры санитаров.

– Ну что? Желаю здравствовать. Меня ждут дела.

Он вышел из палаты, оставив двух женщин, как мышек в закутке для эксперимента. «Итак? Ловить чудо на живца? Посмотрим, что из этого выйдет». Очень хотелось, чтобы случилось маленькое чудо. Тогда Павел Петрович превратит его в большой пиар. И если повезет, так вообще можно будет открыть маленькую фабричку, специализирующуюся на чудесных исцелениях. Имени его самого как автора уникальной методы. Он уже прокручивал в уме выходы на журналистов и примеривался к званию профессора.

А пока нужно встретиться с Русланой, напористой сестрой Любови Петровны. Необходимо нейтрализовать ее на какое-то время. Убедить обойтись без свиданий и без истерик на тему «Верните сестру».

Для чистоты эксперимента посторонних в палате быть не должно. Только эти две женщины, и никого больше. Безмолвная инвалидка Люба и претендент на звание чудотворца Варвара. Третий тут лишний.

Выдвигаясь на встречу с Русланой, Павел Петрович специальной гимнастикой размял лицо и слепил из него дружеский образ, но с явной мужской харизмой. Он сразу понял, что Руслана не замужем, и решил, что если она чуть-чуть влюбится, то это пойдет на пользу дела. Влюбленные женщины такие сговорчивые. Из них можно лепить, как из воска. Он знал это не по книжкам.

На всякий случай он набрал Вику:

– Викуль, дорогая! Прошу тебя, не заходи ко мне в кабинет в ближайшие полчаса.

– Ты будешь там с другой женщиной? – пошути-ла Вика.

– Да. – Павел Петрович нажал отбой.

Ему было не до шуток. Он, широко улыбаясь, шел очаровывать Руслану, чья грудь весила килограмма три и вызывала в нем чувство тошнотворной брезгливости.

Чудо

За Любой наблюдали зорко и терпеливо. Ежедневно брали всевозможные анализы, прослушивали и простукивали, оттягивали веко, как будто там могут спрятаться тайные признаки перемен. Санитары и медсестры были предупреждены о необходимости докладывать Павлу Петровичу о любых изменениях в ее состоянии.

Но ничего не происходило. Люба сидела на стуле, придвинутом к окну, и смотрела в одну точку. В эту точку, как в мушку на прицеле, попадала то ворона, то гонимый ветром пакет, то надутая обидой на ветер тучка. Видимо, скучно ей не было. По крайней мере, ее лицо не выражало недовольства или усталости. Оно вообще ничего не выражало. Таких Павел Петрович называл про себя «человек-овощ».

Изменилось скорее поведение Варвары. Она лишилась покоя. Ночью ворочалась, мучаясь бессонницей, днем вздыхала и нарезала по палате нервные круги. На третий день она прогнала санитарку, объявив, что сама покормит Любу.

– Ну-ка, открываем рот, – ласково говорила она. – Давай, давай. Вот так, хорошо. Умница. Каша говно, но есть надо.

Люба жевала с таким же равнодушием, с каким монах говорит о сексе. Но это ничуть не смущало Варвару.

– А мы с мужем, когда в Крыму жили, полюбили чебуреки. Это как наши беляши, только тонкие, хоть на вилку скатывай. А ты пробовала чебуреки? Нет? Ну и не надо тебе. Жирное и жареное, говорят, не полезно. Хотя кто говорит? Врачи и говорят. А много ли они понимают?

Люба молчала, но это ничуть не смущало Варвару. Она продолжала:

– Надели белые халаты и думают, что они в домике. Это сынок мой, Витюша, так говорил. Бывало, убегает, я за ним, чтобы поел, а он ладошки над головой сложит, как будто это крыша, и кричит: «Я в домике». Значит, трогать нельзя, не будешь же в чужой дом вламываться. Так и жили, да…

Люба молчала, но съедала всю кашу, чего прежде за ней не водилось. Санитарка принимала пустые тарелки и докладывала об этом главврачу. Персонал