была своя жизнь. Муж ей достался военный, они мотались по гарнизонам вплоть до Колымы, потеряли там ребенка… Но подробностей я не знаю, Варвара мне ничего особо не рассказывала, это была, как я понимаю, закрытая тема. Она вообще никогда на жизнь не жаловалась. Не жаловалась и не откровенничала. После смерти мужа у нее за душой не осталось ни копейки. Он до этого демобилизовался, видимо, не особо нашел себя на гражданке. Это мне кто-то из дальних родственников шепнул. Словом, свой серебряный возраст Варвара встретила в полном одиночестве и отчаянной бедности.

Павел Петрович начал скучать. Рассказы про тяжелую жизнь своих пациентов он выслушивал регулярно. Родственники любили поговорить о том, что душа не выдержала испытаний судьбы, надорвалась. В этом была частица правды, но лишь частица. Никто не знал, почему кто-то выдерживает во сто крат больше и выстаивает, а кто-то ломается.

Он подавил зевок, что не укрылось от Ефима Соломоновича.

– Не буду утомлять вас подробностями, – спешно пообещал тот. – Перейду сразу к финалу. Похоронив мужа, Варвара стала затворницей, почти не выходила из дома. Я настоял на ее переезде в Москву, чтобы хоть как-то скрасить ее одиночество. Конечно, удалось купить ей самую захудалую квартирку в жутком районе, где селятся одни мигранты. Но мы и тому были рады. Я ездил, навещал ее. Как профессионал, я не мог не заметить, что Варвара порой проваливается в какое-то странное состояние… Как бы это поточнее выразиться, она становится словно не от мира сего. Нет, ни один диагноз не подходил, но я видел, что с сестрой что-то происходит. Это нельзя назвать безумием в том смысле, в каком обычно используют это слово. Она прекрасно ориентировалась в пространстве, ее не подводила память, но она, как бы это вам объяснить, словно балансировала на грани каких-то миров и иногда, мне казалось, переходила эту грань. Стала говорить странные вещи. Что видит нити судеб, может их распутывать… Вы же понимаете, что я не мог воспринимать это всерьез? Но как только я начинал убеждать ее в необходимости обследования, она замыкалась и на какое-то время говорила со мной исключительно о погоде и ценах на электричество.

Павел Петрович кивнул. Ему было жалко пустой траты времени. Он сто раз слышал подобное. Каждый раз родственники описывали свои первые догадки о душевном нездоровье близкого человека, как будто открывали Америку. Вот и профессор туда же.

Казалось, что Ефим Соломонович уловил состояние главврача, потому что сказал:

– Знаю, вам это кажется заурядным. Вы заранее решили, что она больна. И какая тогда разница, что рисует ее больная фантазия. Я тоже так думал. Но скажите мне, как объяснить тот факт, что соседка Варвары по лестничной клетке, одна из немногих, с кем сестра продолжала общаться, родила на пятом десятке. И это была ее первая беременность, а ведь врачи ставили полное, безнадежное бесплодие.

«О, это уже старческий маразм, – подумал Павел Петрович. – Такие истории только в поездах дальнего следования рассказывать. Чудо из чудес. А копни поглубже, так мужика сменила, завела жеребца-любовника, вот и все дела».

Ефим Соломонович словно подслушал мысли Павла Петровича:

– Вам кажется, что это совпадение. Но Варвара мне до этого рассказывала про соседку, говорила, что у той душа светлая, что такие обязательно должны иметь детей.

Он вздохнул, понимая свою беспомощность убедить в чем-то бывшего ученика.

– Я понимаю, что это звучит странно. Но я стал внимательно прислушиваться к тому, что она говорит. Даже записывать. И знаете, в интернете я нашел интересные совпадения. Подобные воззрения на сущность бытия, на управляемость судеб имели некоторые культы, в частности северных народов…

«В интернете? Серьезно? Как безжалостно время, – с тоской думал Павел Петрович. – А ведь когда-то он был светлейшей головой отечественной психиатрии».

Но Ефим Соломонович уже возбудился от собственного рассказа, и его было не остановить.

– Варвара почти не выходила из дома, жила отшельницей, но однажды я уговорил ее прогуляться. Мы сели на скамейку в парке, и тут, прямо перед нами, разыгралась отвратительная сцена. Малыш уронил мороженое. Ну уронил и уронил, казалось бы. Но его мамашка просто слетела с катушек. Орала, обзывала дебилом, криворуким, поддала мальцу по шее… Словом, это было отвратительно. Малыш даже не плакал, скулил и трясся весь, как кутенок. Я, конечно, сделал ей замечание, и она, разумеется, меня послала. Потащила ребенка, шпыняя на ходу… Вот, собственно, и все.

– Да, агрессивное поведение родителей встречается все чаще, – сказал Павел Петрович первое, что пришло на ум.

Ефим Соломонович нетерпеливым жестом обор-вал его:

– Не в этом дело. Слушайте дальше. Я перевел глаза на Варвару и испугался за нее. Она застыла, побледнела и… Никогда не забуду ее руки, этот жест стоит перед глазами. Она обхватила себя руками, как будто спеленала, удерживая от чего-то. Пальцы буквально впились в ребра. Вы, может, заметили, Варвара никогда не снимает с руки крупный перстень. Так вот я боялся, что она поранит себя им. Он такой, знаете ли, неровный весь.

– Поранила?

– Нет, пронесло.

– Что потом?

– Потом ее отпустило, и мы пошли домой, ни разу не обмолвившись об этой неприятной сцене.

«И зачем он мне это рассказывает? Обхватила руками, перстень… Живописно, но глупо», – думал Павел Петрович, которому очень хотелось взглянуть на часы, но он терпел, боясь обидеть учителя.

– Да, видимо, это вызвало сильнейший стресс, спровоцировало ухудшение, – сказал он, заполняя паузу.

И опять Ефим Соломонович его прервал, даже слегка скривившись:

– Павел, не говорите банальностей. Дослушайте до конца.

Он помолчал, словно взвешивая, стоит ли продолжать, но все-таки решил закончить.

– Я почти забыл про этот случай. Прихожу на следующий день на работу, я же никогда не отказывался от практики, хотя давно на пенсии, а там беготня, переполох, у всех глаза круглые. Говорят, какой-то мужик привел жену. Еще вчера всех строила, по стенке размазывала, а сегодня слова сказать не может. Прямо как в кино, когда за поганые слова холопу язык отрезали. Слова застревают, только хрипит и глаза пучит. Речевой аппарат в норме, никаких видимых повреждений. И томография мозга ничего не показывает. Просят меня посмотреть. Приводят женщину… И тут я, честно признаться, сам едва не лишился дара речи. Та самая. Женщина из парка, которая за мороженое своего ребенка тюкала, как тряпичную куклу.

Ефим Соломонович замолчал. Он вновь оказался в своем кабинете, вновь пережил ужас узнавания. Бледность профессора приобрела синюшный оттенок.

– Ефим Соломонович, вам плохо? – испугался Павел Петрович.

– Мне не плохо, мне жутко.

– Вы исключаете совпадения? – Павлу Петровичу передалось волнение старика.

– Не знаю. Я