Руси. Иногда он предлагал ей чай или кофе. На выбор. И Руслана старалась чередовать чай и кофе, чтобы подчеркнуть, что она разносторонняя личность. Каждый раз она спрашивала о возможности увидеть сестру и каждый раз получала отказ. Точнее, не отказ, а обоснованное суждение, что пока это нецелесообразно.

– Павел Петрович, – в очередной свой визит спросила Руслана, – так когда я смогу увидеть сестру?

– Ну вот вы опять за свое. Почему, если вам удалили аппендицит и велели не вставать, вы лежите, не спорите с врачом? А в нашем случае проявляете такое упорное нетерпение. – И он даже как будто надул губки.

Руслана во всей это тираде услышала только «в нашем случае», отчего покраснела, как девочка. У них есть что-то наше, общее, одно на двоих.

– Так я же не спорю, вам виднее, – потупившись, говорила Руслана.

Губы Павла Петровича возвращались из обиженного положения в благожелательную улыбку. Но ненадолго. Потому что Руслана не сдавалась. Она напоминала волкодава, который, однажды сомкнув челюсть, уже не отпускает добычу.

– Мы с ней никогда не расставались. А тут уже пятый день пошел.

Павел Петрович обреченно вздыхал. Ну как можно быть такой упрямой?

– Дорогая Руслана, у вас не только имя необычное, но и сама вы незаурядная женщина, а потому должны понимать, что душевное здоровье лечится особенно трудно. Мы пока очень мало знаем об этой материи…

Он продолжал говорить, но Русе казалось, что главное уже сказано. Нет, не про малоизученную материю. Про то, что она незаурядная женщина.

Так прошло еще несколько дней. По понятиям Русланы, этого было вполне достаточно, чтобы начать действовать. Например, пригласить ее на свидание. Хотя, конечно, их встречи в его кабинете тоже можно считать свиданиями. Но хотелось бы сменить декорации. Руслане наскучили казенные жалюзи на окнах. И немного смущала кушетка вдоль стены. Узкая и покрытая одноразовой пеленкой, кушетка слишком разительно отличалась от широкой кровати, в которую уводили нескромные мечты.

На следующей день все повторялось.

– Когда я увижу сестру? Люба не привыкла жить без меня.

– Куда же вы так торопитесь? Отдыхайте, пока обстоятельства позволяют. Вы заслужили маленький отпуск. Мы делаем все возможное.

И опять. И снова.

Ситуация закольцовывалась. А Руслана не любила ходить по кругу. Она же не цирковая лошадь. Обаяние Павла Петровича таяло день ото дня. Он чувствовал это и наращивал обороты, выжимая из себя максимум мужской привлекательности. Нежно брал Русю за руку, поглаживал для пущей убедительности, но понимал, что былого восторга это не вызывает. Эта странная женщина-корабль с огромной кормой на уровне груди своим упорством напоминала стрелку компаса, которая всегда направлена на сестру.

Прошла еще неделя, и Руслане окончательно надоело играть в эти игры. Она вообще была женщиной быстрой. Быстро ходила, быстро крутила кладбищенские цветы, быстро влюблялась и так же быстро ставила крест на несбывшихся мечтах.

Уже на следующий день Руслана, не дожидаясь приемных часов, решительно толкнула дверь кабинета главврача. Павел Петрович был не один. На столе, прямо поверх историй болезни, сидела молоденькая бабенка в белом халате. Почему-то босая. Туфли валялись около узкой кушетки, одноразовая пеленка на которой была скомкана самым нескромным образом. Картина была очень выразительная.

Но еще более выразительно высказалась Руслана:

– Значит, так, Паша, или ты мне отдаешь сестру, или я все-таки разнесу эту вашу халабуду на кирпичи.

Подумав, она добавила:

– И молись, чтобы Любаше не стало хуже.

Бабенка начала верещать на тему «как вы смеете» и «стучаться надо», а Павел Петрович молча кивнул. Он был не самым плохим врачом и понимал, что таких, как Руслана, нельзя водить за нос бесконечно. Могут и прическу попортить. Таким огнедышащим женщинам поперек дороги вставать не следует.

Пашина мечта

Павел Петрович не просто так тянул время. У него были на то свои резоны.

С самого детства маленький Паша мечтал прославиться. Неважно чем. Лишь бы идти по двору и чтобы вокруг все замирали, провожали глазами и шептали друг другу: «Это он, тот самый».

Но как прославишься, когда природа, словно идя по списку, вычеркивала все, что ценится во дворе. Паша не умел крутить солнышко на турнике. Не умел метко бросать ножичек. И даже плеваться от клумбы до забора у него не получалось. Покрой его фигуры любящая мама называла субтильным телосложением. Во дворе таких слов не знали и потому называли короче и обиднее – дрыщом. Скрипка в футляре, с которой приходилось ходить у всех на виду, тоже популярности не добавляла. Точнее, это была не та популярность, о которой мечталось.

Паша был вечным объектом для гнусных шуток. На нем оттачивали свой юмор дворовые остряки. Среди них выделялся Степка Рыжий по кличке Ржавый. Он, как ржавый гвоздь, корябал Пашу, не давая ему проходу. С его легкой руки Паша стал Паштетом.

– Привет, Паштет. Куда спешишь?

– В музыкалку, – стесняясь, отвечал Паша.

– Смотрите, пацаны! Паштет себя на скрипочку намазывать будет, – гоготал Ржавый.

Паша догадывался, что это не очень смешно. Он много читал и чувствовал, что Ржавый не дотягивает до Ильфа и Петрова. Но ребятам такой юмор заходил на отлично.

Паша мечтал о популярности, от которой Ржавый заткнется в приступе зависти. Нужно было сделать что-то выдающееся, за гранью обыденного. Чтобы у Ржавого рот открылся от удивления. И пусть туда залетит пчела и ужалит его в противный язык.

Паша перепробовал разное. Одно лето пытался стать прославленным дрессировщиком божьих коровок. Он ловил их, сажал в банку, а потом доставал малыми группами и обучал ползать по кругу. Проблема заключалась в том, что трудно было понять, какая козявка сегодня тренировалась, а какая халявила. И еще божьи коровки не дружили с геометрией, путали круг с овалом и даже с прямой линией. Паша измучился с ними. Иногда казалось, что прогресс есть, еще чуть-чуть – и они взорвут мир. Но дохли божьи коровки быстрее, чем доходили до совершенства.

Зимой, когда козявок не стало, Паша придумал поливать снег вареньем и угощать этим деликатесом всех желающих. Дома запасов варенья было столько, что исчезновение пары банок не заметили. Он мнил себя добрым волшебником, который простой снег превращает в сладкий. Он надеялся, что двор полюбит его и прежние враги расслабятся в умилительной неге, утопая в сладком снегу.

Однако все закончилось просто ужасно. Хуже, чем с божьими коровками. Гораздо хуже.

Ржавый на правах местного главаря подгребал себе больше всех сладкого снега. Он ел не маленькими снежками, а целыми снежными лоханями. В тот день было особенно вкусно. Паша спер из дома вишневое варенье. Мама готовила его по особому рецепту,