ничего уже не знаю. Это похоже на бред, я все понимаю, но рассказываю как есть. А может, я сам умом тронулся и все это мне только показалось. – Он горько усмехнулся. – Последствия химиотерапии, знаете ли…

Повисла пауза.

– Больше мне сказать вам нечего. Только после этого случая Варвара категорически отказалась выходить из дома. Стала абсолютной затворницей. – Ефим Соломонович поежился и продолжил: – У нас как-то сложилось, что она отдает мне пенсию, а я организую доставку продуктов. Конечно, я добавлял к ее копейкам приличную сумму, чтобы были и фрукты, и нормальное мясо. Она совершенно не ориентировалась в ценах, слава богу, поэтому никаких разговоров на эту тему у нас не было. А тут прихожу к ней, а все пакеты на полу в коридоре стоят, неразобранные. Вонища страшная. Понимаете, она ничего не ела несколько дней.

– Тогда вы решились на госпитализацию?

– Господи, слово-то какое. Госпитализация. Простите, Павел, но я ничего не ждал от этой, как вы говорите, госпитализации. Просто хотел, чтобы она была под присмотром и накормлена, пока я что-нибудь придумаю. Сомневаюсь, что вы поймете в ее состоянии больше, чем я.

– А что поняли вы?

– Ничего. Ее состояние выходит за пределы учебника по психиатрии.

– Ну вообще-то отказ от еды не такая уж и редкая симптоматика при некоторых формах…

– Бросьте! Это не симптоматика! Это волевое решение, проявление разума! Она решила уморить себя голодом, как же вы не понимаете! Все произошло после того случая, после мальчика, который уронил мороженое. Мне кажется, она боялась вновь столкнуться с чем-то, что спровоцирует ее на действия. Она не хочет быть палачом, но не может стерпеть, когда творится непотребство.

– Но потом изменила свое решение? Она стала есть. Мы, конечно, приложили определенные усилия… Успокоительные препараты, смена обстановки, доброжелательный персонал… Но давайте начистоту, это почти ничего не решает. Я готовился к решению о принудительном кормлении. Однако проблема рассосалась сама собой. Питание возобновилось без каких-либо репрессивных мер. Что могло произойти?

– Вы совсем спишете меня в утиль, если я поделюсь своими догадками. Но рискну. Тем более что это, собственно, даже не мои догадки. Я только что от Варвары, пытался поговорить с ней. Видите ли, она придумала себе, что помогла женщинам, которые лежали в ее палате.

Павел Петрович вздрогнул. Соседки действительно выписаны с явным улучшением. И забыть об этом не позволяет хотя бы серебряная подарочная рюмка, спрятанная за фармакологическим справочником.

Ефим Соломонович разволновался, красные пятна пошли по его блеклым и впалым щекам.

– Пусть это только фантазия, но она вернула Варю к жизни. Поработала палачом – решила уморить себя, вылечила – вернула себе право на жизнь. Вот такая картина вырисовывается. Разумеется, только в ее голове, но… как знать.

Павел Петрович молчал.

– Кстати, что там с соседками?

– Ничего особенного, обычные сезонные обострения, – сказал он нарочито беспечно. – Выписаны после стабилизирующего курса.

– Значит, простое совпадение? – вздохнул профессор. – Ну хоть тут какая-то ясность.

Тишина повисла в кабинете главврача. Пауза затянулась.

– Ну ладно, как говорится, пора и честь знать, – словно очнулся Ефим Соломонович. – Поделился с вами, и чуть легче стало. Присмотритесь, прошу вас, к Варваре. У вас голова светлая, недаром я всегда выделял вас из числа студентов. Я только прошу, предостерегаю вас от напрасной траты времени: не примеряйте на Варвару стандартные диагнозы. Поверьте, я не самый плохой специалист. Этот путь я прошел, он ни к чему не ведет. Точнее, ведет в тупик.

– Какой же путь остается?

– Не знаю. Как ученый, я должен сказать о неизвестной болезни, ранее никем не описанной. Но, как человек немолодой и одной ногой стоящий в могиле, я могу позволить себе сказать то, что никогда не сказал бы в лекционной аудитории. Павел, – профессор перешел на шепот, – это вообще не болезнь. Другое состояние духа, неведомое измерение жизни. Впрочем, давайте на этом закончим, а то я договорюсь до того, что вы вычеркнете меня из числа своих учителей.

– Как можно? Вы всегда были и останетесь для меня профессионалом высочайшего уровня, – сказал Павел Петрович и заметил, что старик слегка поморщился от этой фразы.

– Давайте прощаться. – Ефим Соломонович тяжело привстал. – Простите за беспокойство. Я сейчас спешно пытаюсь перекроить жизнь так, чтобы забрать сестру к себе. Одна она жить не может. Мне нужно еще пару недель. Простите за подробность, кувыркаюсь в ремонте, выгораживаю для Варвары часть комнаты. А сил у меня, как вы понимаете, совсем мало. Вы уж меня простите. Я все понимаю, Варвара занимает койко-место, но тут уж я прошу сделать для меня одолжение. Позвольте ей у вас задержаться.

– Не волнуйтесь. Это даже не обсуждается. Подержим, пока не закончится ваш ремонт.

Они пожали друг другу руки, и Ефим Соломонович пошел к дверям. Взявшись за дверную ручку, он помедлил, словно хотел что-то добавить, но передумал и вышел, не сказав ни слова.

Да и что тут добавишь? Что можно добавить к бреду больного человека, которому тяжело смириться с тем, что он всю жизнь врачевал психические расстройства, но не может помочь собственной сестре? «Бедняга», – подумал Павел Петрович.

Впрочем, это была не единственная его мысль. Было что-то еще. Смутное и дразнящее. Главврач налил себе чай и долго размешивал сахар. Впрочем, он забыл его положить.

Палата номер семь

После встречи с Ефимом Соломоновичем настроение Павла Петровича стало удивительно переменчивым. Находясь в здравом уме и твердой памяти, он не мог поверить в тот магический бред, который нес профессор. Какая-то нищая тетка, Варвара Степановна, объявляется едва ли не палачом и спасителем в одном лице. Профессора понять можно. Он явно стоит одной ногой в могиле. Судя по его виду, болезнь уже не остановить. Умирать страшно. Остается верить и уповать на чудеса. Они ему мерещатся.

Однако ночью, на границе яви и сна, главврача начинали грызть сомнения. Павел Петрович вспоминал двух выписанных пациенток, которые лежали в одной палате с этой самой Варварой, и бормотал себе под нос: «Ну не знаю… Чем черт не шутит… А вдруг…»

Сомнения подогревались тем, что если допустить, что больной профессор хоть чуточку прав и в его догадках есть хоть крупица истины, то это открывало перед Павлом Петровичем заманчивые перспективы. Та самая слава, ради которой он пришел в профессию, становилась такой близкой и осязаемой, что от нетерпения чесались зубы.

Кстати, про зубы. Именно ради славы, сопоставимой с Фрейдом, он когда-то отказался от перспективы драть зубы у заклятого друга детства Ржавого. Выбрал психиатрию. Может, именно сейчас решается, не прогадал ли он?

Когда в клинику привезли пациентку,