И никому никогда не рассказывать. Ни при каких обстоятельствах. Клянитесь жизнью. Или оставайтесь здесь. Быстрее.

Егор Михайлович даже не моргнул. Он поднял правую руку, сжатую в кулак.

— Клянусь жизнью. — его голос был низким и ровным, но каждое слово вибрировало силой нерушимого обета. В воздухе над его ладонью вспыхнуло и погасло крошечное магическое клеймо — знак того, что клятва засвидетельствована.

Гордеев колебался миг, глядя то на чёрный проём, то на каменные лица товарищей. Потом сжал кулак, поднял руку, и в его голосе прозвучала нерешительность, быстро перекрытая стальной уверенностью.

— И я… клянусь. Жизнью.

Его клятва также была зафиксирована короткой вспышкой.

Ослябя молча кивнул, повернулся и шагнул в темноту. Булгаков — за ним, без колебаний. Целитель на секунду задержался на пороге, бросая прощальный взгляд на кабинет, словно прощаясь, затем глубоко вздохнул и скрылся в проёме.

За дверью оказался не тёмный коридор, а сразу иное пространство. Воздух здесь был сухим, холодным и абсолютно неподвижным, словно его не тревожили десятилетиями. Свет исходил ниоткуда и везде одновременно — призрачный, рассеянный, не отбрасывающий теней.

Помещение было круглым, куполообразным. Стены, пол и потолок были выложены гладким, тёмно-серым камнем, испещрённым тончайшими серебристыми прожилками, которые мерцали, словно застывшие молнии. Ни мебели, ни украшений. Только в самом центре, на низком, широком постаменте из чёрного обсидиана, покоился кристалл.

Он был не просто большим. Он был огромным, в два человеческих роста, и не прозрачным, а глубинно-тёмным, как ночное небо в безлунную ночь. Внутри него медленно, с безразличием, вращались и перетекали туманности из крошечных светящихся точек.

Вдоль стен, по всей их окружности, располагались десятки меньших кристаллов, вросших прямо в каменную кладку. Они были плоскими, как зеркала или экраны, и сейчас оставались тёмными, слепыми. Это был Легион Очей — система видения, пронизывавшая каждый камень, каждый коридор, каждый закоулок Академии.

— Кабинет Защитника… — голос Булгакова прозвучал глухо, с почтительным ужасом, который не мог скрыть даже его железная выдержка. Он стоял на пороге, не решаясь ступить на серый камень пола. — Я думал… это легенды. Старые сказки.

— Все легенды Академии имеют под собой каменное основание, — не оборачиваясь, сказал Ослябя. Его шаги эхом отдавались в мёртвой тишине зала. Если Источник это сердце Академии, то это её… — ректор замялся, подбирая слово.

— Гипоталамус — подсказал Гордеев. — отвечает за сражение. Инстинкт бей или беги. — пояснил он, под насмешливым взглядом Булгакова.

Ослябя даже не взглянул на целителя. Вместо этого продолжил:

— В час, когда Империи угрожает опасность, Академия перестаёт быть местом учёбы. Она становится цитаделью. Последним бастионом. И этот кабинет — командный центр крепости, которая никогда не сдавалась.

Он без колебаний шагнул к центральному кристаллу. При его приближении тёмная масса внутри постамента шевельнулась, светящиеся точки закружились быстрее. Ослябя поднял руки и положил ладони прямо на холодную поверхность чёрного обсидиана по обе стороны от кристалла.

«Пробудись.»

Приказ, отданный чистой волей.

Центральный кристалл вздохнул. Тусклый, голубой свет заструился из его глубины, выхватывая из тьмы лицо ректора, делая его не человечески резким. Одновременно по стенам, один за другим, вспыхнули малые кристаллы. На них замелькали изображения: пустые коридоры, залы, лестницы, дворы.

— Легион Очей активен. — произнёс отстранённый, глухой голос будто говорила древняя мощь старых стен.

Ректор нахмурился. Кристаллы-экраны по стенам начали мерцать хаотичной сменой образов: то угол библиотеки, то пустая аудитория, то ночной двор. Изображения были неестественно чёткими, лишёнными искажений, будто смотрели не через линзу, а сквозь прозрачный воздух самого камня. Ослябя водил пальцами над поверхностью главного кристалла, его движения были осторожными.

— Я тут впервые, — чуть извиняющимся тоном пояснил он без отрыва от работы. — Знаю только по трактатам. Управление… интуитивное.

Изображение стабилизировалось, выхватив из полумрака комнату. Шестой корпус. Восьмой этаж. Жилой блок номер семь.

В центре комнаты, спиной к окну, стоял Александр Романов. Поза его была не просто боевой — она была неестественно совершенной, смертельно грациозной, лишённой лишнего напряжения, как у гепарда перед прыжком. В его руке был клинок. Не просто меч, а нечто, отдающее нечеловеческой мощью. Шакала внизу изображения на кристалле, фиксирующая магический фон зашкаливала. От самого лезвия исходило едва уловимое марево, словно воздух дрожал от невыносимой жары.

— Живой! Я же говорил, что Романов не так прост, — прошептал Ослябя, и в его голосе прозвучало нечто вроде мрачного удовлетворения. — А вот, похоже, и тот самый артефакт, за которым так настойчиво охотится Её Величество.

— Да уж, — Булгаков прищурился, вглядываясь в оружие. Его взгляд был взором мастера, оценивающего чужую работу. — Если честно, не узнаю. Даже среди заграничных ничего похожего нет. Чем-то смахивает на «Сердце Роланда» или «Песнь Нибелунгов»… ну или на Персидский Фарр-и-Каяни… — перечислял Булгаков известные ему иностранные артефактные клинки. — Но всё не то… Я даже металл не могу определить! Это что-то… совсем иное. — закончил он шепотом.

— Я тоже, — кивнул ректор.

— А где же группа захвата? — Гордеев недоуменно обводил взглядом относительно чистую гостиную. — Была же тревога о бое. Где противники?

— А вон, смотри, — Булгаков кивнул на приоткрытую дверь в спальню Александра. Из-под неё, медленно и неумолимо, выползала на паркет тёмная, почти чёрная лужица. Если присмотреться, в щели виднелась чья-то неподвижная рука в форме СИБ.

— Сейчас, — сжал губы Ослябя.

На соседнем экране высветилось изображения внутри спальни.

Картина была лаконичной и жестокой. Хаотичная бойня. Тела, рассечённые на части с ужасающей силой. Разрубленные на части автоматы. Части мундиров с аккуратными, будто хирургическими разрезами. Один из магов, судя по вышивке на разорванной мантии, — магистр. Он лежал навзничь, и выражение на его лице застыло не в крике, а в немом, леденящем ужасе, словно перед смертью он увидел саму бездну.

— Неплохо, — тихо произнёс Булгаков — Крайне… эффективно. Обратили внимания на их лица? Они словно до сих пор продолжают кричать…

— Удивляет другое, — вмешался Гордеев, — как вы вообще получили картинку из личной комнаты? Если мне не изменяет память, амулеты наблюдения в личных покоях курсантов запрещены.

— Да, — уголок губ Осляби дрогнул в чём-то, похожем на улыбку. — Всё так. Император Алексей Второй. Скандал был страшный, Академии сопротивлялись, но он смог продавить. А знаете почему?

Булгаков покачал головой, не отрывая глаз от экрана с Александром.

— Будучи ещё цесаревичем и курсантом, Алексей устроил здесь… приватное празднество с одной юной особой. Запись, по недосмотру, попала в общий доступ.

— С кем? — спросил Годеев.

— С княжной Долгоруковой. — догадался Булгаков.

— Императрицей? — глаза Гордеева округлились.

— Именно, — кивнул Ослябя. — С той самой. После этого он и протолкнул указ. Но разумеется, подобное ограничение не касается древнего защитного механизма Академии.

— А можно