— А с каких пор у нас под Москвой расквартирован экспедиционный корпус армии Польского Королевства⁈

— Со вчерашнего дня, как оказалось.

— Каким образом они прошли через границу? — Булгаков спросил первым, его голос потерял обычную холодную отстранённость, в нём прозвучало недоумение бывшего офицера. — Там же заставы, усиленные гарнизоны, системы обороны, сканеры. Там целая армия стоит!

На проекции Мещерский усмехнулся. Усмешка была хуже любого проклятья.

— Они не «прошли» через границу. Их пропустили. По личному, чрезвычайному распоряжению Комитета по аномальным зонам и внешним угрозам, по согласованию с регентским советом, и личной воле Её Величества. Официально — для проведения совместных учений, был дан зелёный коридор. Всё чисто по документам. И там не только поляки. Немцы, французы, англичане… половина Совета Держав уже внутри. Поляки показали, как будут поступать с теми, кто окажет сопротивление. Остальные группы, я уверен, получили аналогичные приказы: блокировать, изолировать, а в случае необходимости — нейтрализовать ключевые точки сопротивления. Ваша Академия, Родион Николаевич, с её концентрацией магической силы и потенциально лояльными наследнику курсантами — одна из главных таких точек. Ваши «гости» в приёмной — лишь видимая часть айсберга. Где-то рядом наверняка стоит рота немецкого «Ягуара» или французских «Грифонов», готовая войти, если у СИБ не получится.

Он сделал паузу, давая осознать масштаб предательства

— «Учения»… Вот только «учения» начались с визита в усадьбу князя Пожарского и уничтожения одного из старейших родов Империи… — с каменным лицом пробормотал Булгаков медленно опускаясь на подоконник.

Гордеев побледнел ещё сильнее.

— Вы входите в регентский совет, — напомнил Ослябя. — Как это решение миновало вас?

— Собрали в ограниченном составе. Не знаю деталей. Я сейчас заперт в собственном кабинете, как в тюрьме. Его, по крайней мере, пока, удалось отстоять. — развёл руками Мещерский.

— Зная ваши… разногласия с Императрицей, ваша судьба представляется мне незавидной, князь.

— Вовсе не обязательно, — губы Мещерского искривила усталая, печальная усмешка. — Если я публично поддержу её и осужу Цесаревича, это, с учётом моей репутации оппозиционера, даст ей ещё одну толику легитимности. Убедит многих потенциальных бунтовщиков, дважды подумать. А я получу гарантии безопасности.

— А откуда у вас информация о Пожарском?

— Мне её предоставили. Сразу после того, как пришли ко мне. Наглядное пособие о цене неповиновения.

— Ясно, почему он не сдержался, — тихо выдохнул Булгаков. — У его семьи с поляками счёты на триста лет вглубь.

— Верно, — кивнул Мещерский. — Более того, повторюсь, я уверен, что не просто так к нему направили именно их. Его нарочно спровоцировали. Дали повод для «самообороны».

— Это уже не переворот, — заключил Ослябя. Каждое слово было похоже на забиваемый в крышку гроба гвоздь. — Это государственная измена. С привлечением иностранных штыков.

— Именно так, — подтвердил Мещерский. — У меня под окнами, кстати, сейчас то же «учения».

— И что, тоже поляки?

— Нет. Не поляки. Немцы. А ещё наши ребята, из дивизии особого назначения СИБ. Но приказ, я уверен, один на всех, и идёт из одного кабинета. Она готова утопить страну в крови, призвать на помощь хоть самого дьявола, лишь бы сохранить трон.

Тишина в кабинете Осляби стала густой как смола.

— Что вы предлагаете, Аркадий Львович? — спросил ректор. В его тоне не было ни трепета, ни покорности. Лишь холодный, аналитический интерес хирурга, оценивающего масштабы поражения.

— Предлагаю? — Мещерский горько рассмеялся, и смех этот обрывисто смолк. — Я не в положении что-либо предлагать. Я всего лишь предупреждаю. И надеюсь что вам повезёт больше чем мне.

В дверь его кабинета настойчиво постучали.

Князь обернулся к звуку, потом снова к кристаллу. Кивнул — коротко, по-деловому. И связь прервалась.

Проекция погасла. В кабинете осталось лишь гулкое молчание и тень от сказанного.

— Я — за вмешательство, — Булгаков не повысил голос, но его кулак, опустившийся на стол, прозвучал громче крика. — Мы должны встать на сторону законного Наследника. Если отступим сейчас — будем жалеть об этом каждую оставшуюся минуту жизни. Если он падёт сегодня, завтра не будет ни Академии, ни Империи. Будет колония. А мы — обслуга при новых хозяевах. Если вы не пойдёте — пойду один.

— Спокойно, Егор, — Ослябя поднял руку, успокаивающим жестом. На его лице появилась улыбка. — Не забывай, где мы находимся.

Булгаков нахмурился.

— В вашем кабинете, Родион Николаевич. Окружённые двумя сотнями головорезов. — в его голосе звучало нетерпение.

— Нет, — ректор покачал головой, и в его глазах вспыхнули крошечные искры мощи, подвластной старшему Магистру.

— Мы находимся в Академии. В древнейшей Магической Академии Российской Империи. В сердце который расположен один за самых могучих магических источников этой планеты. Наши «гости», — он произнёс это слово с лёгким презрением, — сколько бы их ни было, не имеют здесь ни малейшего шанса. Они в ловушке. И даже не догадываются об этом. Нам не нужно вмешиваться лично. Иногда достаточно просто… не мешать древним стенам делать свою работу.

Внезапно вмонтированный в стол магический кристалл замерцал.

Ректор коснулся его рукой. «Тревога. Аномальная магическая активность. Шестой корпус, восьмой этаж, жилой блок номер семь. Характер сигнатуры соответствует высокоинтенсивному боевому противостоянию.» — выпало сообщение.

Ослябя медленно поднял голову.

— Это, — произнёс он, отчеканивая слова, — блок Романова.

— Мы опоздали, — констатировал Булгаков. Голос его был хриплым, но в нём не было ни паники, ни сожаления. Констатация факта, как в отчёте о потерях. — Там минимум младшие магистры. Даже если вспомнить всё что Романов показал на «Кубке Стихий»… против подготовленной группы захвата, в тесноте…

Он выпрямился во весь рост, и в его обычно холодных глазах мелькнуло что-то острое, хищное. Не отчаяние — решение. Решение человека, который видит последний перекрёсток и уже выбрал дорогу.

— Спокойно, — Ослябя поднял руку, не столько успокаивая, сколько приказывая замереть. — Не факт, что они пришли убивать. Возможно, задача — взять живым. Внезапно, тихо. Но… — он взглянул на пустой экран связи, где только что была проекция Мещерского, — учитывая новые обстоятельства, вероятность летального исхода для Цесаревича всё же существует…

Оборвав предложение на полуслове, Ослябя шагнул к стене, где между дубовыми панелями был едва заметный шов. Дверь, замаскированная под шкаф. Он приложил ладонь к тёмному дереву. Секунду ничего не происходило. Затем под его кожей вспыхнули и побежали тонкие, как паутина, синие линии — ответ древних защитных плетений. Раздался сухой, механический щелчок, негромкий, но отчётливый в абсолютной тишине. Дверь бесшумно отворилась, открывая чёрный проём.

Ректор обернулся к ним, загораживая проход своим телом. Его взгляд, обычно скрытый за маской учтивости, стал пронзительным как шпага и тяжёлым, как свинцовый лом.

— Всё, что вы увидите за этой дверью, вы обязаны забыть. Сразу же.