какую-то выгоду из своего несчастья?»[519] Ведь между жертвой настоящей и жертвой профессиональной лежит целая пропасть.

В работах Сальседо и Абада Фасиолинсе можно увидеть два совершенно разных отношения к состоянию жертвы: одна останавливает время, чтобы не забыть боль и возмущение, другой ускоряет его, чтобы вернуться в поток жизни. Одна обращается к прошлому и реактивирует его в настоящем, другой обращается к будущему, не застывая в прошлом. Одна заставляет отождествляться с травмой; другой просит о возможности освобождения, о том, чтобы не оставаться таким на всю жизнь. Должна ли Латинская Америка и дальше демонстрировать раны колониализма, определяя себя как жертву международной торговли, модерности или рынков; как жертву равнодушия мира, одиночества, зависти, предрассудков, расизма, жадности, неразвитости, неприглашения в нужное время за стол цивилизации; как жертву деспотизма, диктатуры, авторитаризма и опереточных тиранов? Все виктимистские конструкции континента приводили к одному и тому же – к «временам восстания и перемен»[520], как выразился Эдуардо Галеано в последнем абзаце своей знаменитой книги. Восстания и перемены: такова судьба континента после 1898 года, но, конечно, и раньше, под действием единственной производной латиноамериканской виктимности: бреда гордыни. Не освобождение или самостоятельность, не вступление в сознательный возраст или принятие собственной вины, собственных ошибок, собственных пороков и собственной непримиримости, нет: адамические и драматические акты, которые, меняя все, не меняют ничего. Идеа Вилариньо подмечает это в одном из своих стихотворений. В нем она задается вопросом, почему эта земля, Америка, не разорвалась на сто тысяч кусков. «Если мир никогда не наступит, – писала она, – если нужное нам, / то, что может очистить нам совесть, / заключается в том, чтобы идти убивать, / чтобы мир так очистить, / чтобы все перевернуть, / переделать. / Ну, тогда, вот тогда, / вот тогда неужели, / неужели тогда / вновь те чистые все нам изгадят, / все истопчут и продадут, / все себе заберут, / а нас всех запрут / и закроют все выходы»[521].

В этом-то и была проблема – в желании чистого, в желании несуществующего, в желании искупить несправедливость и страдания, стремясь к невозможному: к возвращению в индейское прошлое, к аннулированию колониальной истории, к концу глобализации, к краху капитализма, к миру без США, к национальной чистоте, к раннему христианству, к власти расово верных ангелов, к благородству доброго дикаря, к существованию Абья-Ялы, к уничтожению белого человека. Сколько сил было растрачено зря в борьбе за неосуществимые мечты? Жертвы заслуживают того, чтобы перестать быть жертвами в этом мире, а не в утопии, не в выдумках какого-то нового Адама, обещающего хорошо сделать то, что неуклюже и жестоко делалось более века: переизобрести страны, начать новую, еще одну, окончательную революцию, чтобы проверить, не получится ли тогда раз и навсегда найти виновника всех страданий, очистить мир и уничтожить Зло.

Перед концом: смерть Фиделя Кастро и латиноамериканский долгий XX век

Эта история началась на Кубе смертью Марти и после долгого путешествия вернулась в ту же точку, на тот же карибский остров, чтобы завершиться другой смертью – Фиделя Кастро. Его кончина, случившаяся 25 ноября 2016 года, застала меня врасплох на той сцене, где теперь проходит писательская жизнь. Не на поле сражения, не в кафе и не в кружке заговорщиков – на книжной ярмарке. Конкретно – на самой важной, гвадалахарской. Это было лучшее в мире место, чтобы измерить реакцию на подобную новость, ведь на ней собрались самые статусные латиноамериканские писатели и интеллектуалы. Кроме того, в тот год приглашенной страной на ярмарке был целый континент – мечта, утопия или клише, в создание которого так много вложил Кастро: Латинская Америка; и как раз в эти дни он умирал.

Он пал. Но кончина эта была бесконечно далека от того, чтобы вызвать такие эмоции, подобные которым испытали во Франции Николас Гильен и Гарсия Маркес в 1955 году. Тогда Гарсиа Маркеса, выйдя из своего пансиона для бедных латиноамериканцев в Париже, воскликнул: «Он пал!» В тот момент парагвайцы, никарагуанцы, доминиканцы и колумбийцы были в плену иллюзии о том, что их диктаторы падут и что их свержение что-то значит. Однако на этот раз восторг и ликование длились недолго. Писатели обсудили это событие под конец завтрака, а затем постепенно сменили тему и вернулись к своим планам. Никто, узнав новости утром 26 ноября, не бросил яичницу стыть на тарелке, чтобы подняться в номер и написать о геополитических последствиях этой смерти. Я хочу подчеркнуть: умер самый знаковый латиноамериканский лидер второй половины XX века, и никто не изменил своих планов. Ничего не произошло. Это было удивительнее всего: Кастро умер, и абсолютно ничего не произошло. Гибель Марти, его поэтическое влияние, его идеи, его предупреждения, его предсказания или его призрак положили конец XIX веку и преждевременно, в 1898 году, бросили нас в проблемы антиимпериализма и нашей Америки, которыми ознаменовался латиноамериканский XX век. А вот смерть Кастро была предсказуема. Ни у кого не было ни малейшей надежды на то, что его уход будет означать конец кубинской диктатуры или начало политических преобразований. Казалось очевидным, что Куба будет следовать линии небольших изменений, незначительных открытий, уловок, которые должны будут облегчить разруху, но властные структуры останутся прежними, а ее место в истории по-прежнему будет определяться спорами и конфликтами времен холодной войны. Страна, которая долгое время представляла авангард континента, теперь плелась далеко позади. И тяготила. Куба, созданная Кастро, все еще пребывала в XX веке и каким-то образом приковывала весь континент к идеологическим спорам и неисполненным обещаниям прошедшего, но так и не желавшего заканчиваться для нас века.

Каким же долгим оказался для Латинской Америки XX век. Он начался в 1898 году с имперского натиска США на Карибы, и мы оставались в нем 124 года спустя, после смерти Кастро: мы зависели от империи, искали угрозы и врагов под каждым камнем, показывали раны, плакали и жаловались. И это несмотря на то, что кастризм давно сгинул, как признал в интервью 2010 года сам Кастро; там же он признал, что кубинская модель больше не годится даже для Кубы. В латиноамериканской битве идей не победил ни кастризм, ни геваризм. И уж тем более не перуанский апризм или политическая конструкция Мексиканской революции – приизм. Ни одно из этих течений не выжило. Жертвой геваризма стало целое поколение молодых людей, кастризм легитимировал левую тиранию, апризм так и не научился действовать демократически, а приизм завершился в 2000 году, когда после семи десятилетий наконец оставил власть. С другой стороны, перонизм и индихенизм, политические и культурные проекты, в которых акцент делался на жертве, простонародном и маргинализированном субъекте – персонажах, которых