можно было сказать, что он все еще продолжал придерживаться левых взглядов. Он не только заслужил обвинения в сексуальном насилии над падчерицей Соиламерикой и в соглашении с сомосистом Арнольдо Алеманом, но и выбросил марксизм на свалку истории, став набожным католиком. Молодежь, которую он когда-то вдохновлял на восстание против диктатуры, теперь стала жестоко подавляться. Во время студенческих протестов 2018 года были убиты более трех сотен демонстрантов – зрелище настолько дантовское, что не смогли промолчать даже союзники Ортеги, включая церковь. Тогда он обвинил духовенство в пособничестве «путчистам» и отошел от католицизма. Теперь он и его жена симпатизируют евангелическим церквям – типичная мера для ультраправых популистов.

Бредовый и тиранический нарратив, который пытаются легитимировать Ортега и Мурильо, сводится к тому, что они создали благословенную и свободную, христианскую и революционную Никарагуа, национальный и народный рай, о котором мечтал Сандино и который, к сожалению, постоянно атакуется бандой убийц и путчистов, союзных правительству янки. Смешивая ариэлистскую подозрительность к демократии с деколониальной риторикой, в 2009 году Ортега заявил, что «многопартийная система – это не более чем способ разделять наши народы. […] Выборы в буржуазных демократиях, навязанные Западом, навязаны потому, что там находятся янки, европейцы. Почему? Потому что это лучший способ господствовать над нами»[508]. Американской, истинно латиноамериканской является автократия – демократическая система нам навязывается, чтобы над нами господствовать. Фантастика. Идеи Франсиско Гарсиа Кальдерона по-прежнему актуальны. Аргументы можно было облекать в форму постколониальной теории или любой постмодернистской фикции, но суть оставалась той же, что и у модернистов начиная с 1900 года: демократия – изобретение янки, саксов, нелатинов; демократия чужда народу, она разделяет его, она делает нас уязвимыми.

В этом и заключается великая идея фикспопулиста: создать, изобрести народ. «Использовать вымысел, чтобы создавать реальность»[509], как говорил Мануэль Ариас Мальдонадо; и это изобретенное им и дающее ему голоса творение неприкосновенно. Оно его, оно принадлежит ему; он же интерпретирует его, направляет его, заботится о нем. Взамен популист просит лишь о том, о чем уже Перон просил бедняков: чтобы они поддерживали его во всех его попытках удержаться у власти. Таково было извращенное решение реальной проблемы; более того, проблемы, на которую закрыли глаза либералы и все те, кто слишком большое значение придавал законности и институциональному функционированию своих стран. Популисты воспользовались кризисом политического представительства и дискриминацией миллионов людей, чтобы изобрести эту идентичность – национально-народное «мы», которое включало бы их и помещало бы их в центр всех проектов и требований. Этот народ создавался фикциями, мелодрамой, формулой Карлоса Монтенегро: придумать историю о хороших и плохих, об угнетателях и угнетенных – чем более манихейскую, тем лучше, чем более заряженную яростью и возмущением, тем эффективнее, – которая сплотит социальную массу вокруг общего врага (касты, элиты). Эта национально-народная идентичность удостоверяла подлинность: истинные перуанцы, глас венесуэльского народа, хорошие колумбийцы или не падкие на моду мексиканцы; в любом случае те, кто должен контролировать и эксплуатировать богатства страны. Те, в свою очередь, приобретали огромную зависимость от лидера. Без него страна развалится, без него их голос перестанут слышать, без него на них набросится внутренний или внешний враг, будь то имперские интересы МВФ, развращающая гендерная идеология, хищные транснациональные корпорации или кастрочавизм с его экспроприациями.

Приход популизма разделил общество на противоборствующие блоки: народ и антинарод, патриотов хороших и плохих, – превратив демократию в новое поле боя. «Отечество или смерть», «Да здравствует кока, смерть янки», «Смерть сомосизму» (через сорок лет после смерти последнего Сомосы) – эти кличи призывают к пламенной и перформативной мобилизации, порой сопровождаемой насилием. Цель их всегда одна и та же: захватить общественное пространство, покорить его, чтобы одолеть противника и заставить всех считать свой вариант единственно легитимным, единственно соответствующим основам родины, сущности народа, добру, достоинству или морали. Перформативное ядро популизма всегда будет небольшим, но постоянной мобилизацией он будет пытаться создать иллюзию гегемонии. Он будет пытаться колонизировать общественное пространство символами или посланиями, проникнуть во все общество, захватить серьезные дебаты и разговоры в кафе, чтобы оказаться у всех на устах и стать неизбежной проблемой. Как и их предшественники-фашисты, популисты эстетизируют свою политическую борьбу. Они создают трайбалистское чувство сопричастности на основе цветов и символов или устраивают революционные зрелища (факельные шествия, незаконные плебисциты, человеческие цепи, угрожающие жесты, огромные знамена, реальные или виртуальные эскраче, народные суды, парамилитарные отряды, уличные выступления против представительных институтов), которые нарушают правила демократической игры.

Популизм навязывает дикую коммуникативную логику. В войне за гегемонию все становится оружием, все становится символом и политизируется. Личное делается политическим, и каждый, даже самый незначительный аспект жизни приобретает идеологический подтекст. Результат очевиден. Общежитие деградирует. Образуются социальные расколы, вызванные не социальными и экономическими противоречиями, а тем, что представляет собой лидер. Именно это случилось во многих странах Латинской Америки после долгих лет популизма. В Аргентине – киршнеризма, в Перу – фухиморизма, в Венесуэле – чавизма, в Колумбии – урибизма, в Боливии – эвизма, в Никарагуа – сандинизма и, совсем недавно, в Бразилии, Сальвадоре и Мексике под личным руководством Болсонару, Букеле Бунге и Андреса Мануэля Лопеса Обрадора. Чили с его новым конституционным экспериментом и левыми, которые пытаются научиться у перонизма оставлять юридический след, гарантирующий смену режима, может пойти по тому же пути. Здесь мы возвращаемся к проблеме динамики двух все более радикальных и изолированных друг от друга блоков, а также к логике противостояния и поляризации, которую они навязывают. Преобладание недоверия приводит к тому, что триумф одного переживается как полное поражение другого, со всеми вытекающими отсюда последствиями: возможностью политического преследования, давлением на СМИ, экспроприацией и необходимостью эмигрировать из страны. Оттого результаты выборов начинают казаться окончательным приговором. Для победы хороши все средства, ведь приход к власти соперничающего блока значит то же самое, что раньше значили перевороты и революции: полную трансформацию. Как при такой динамике можно разработать стабильную долгосрочную политику в области экономики, образования, социальной сферы, национальной безопасности, инфраструктуры и здравоохранения? Наш враг – не империя, не кастрочавизм, не колониализм; наш враг – стремление спасти страну, которое ослепляет, изолирует, разделяет общество, исключает другого и отрицает возможность пактов, переговоров, соглашений.

Латинская Америка, 2000–2022:возвращение индихенизма. Политкорректное искусство и латиноамериканизация Запада

В первое десятилетие XXI века новые левые правительства Латинской Америки пробудили небывалый интерес к Югу. Именно так, с большой буквы – Югу. Новые лидеры и попутный ветер из-за исторических цен на сырье сделали Латинскую Америку настолько привлекательной, что и иные европейские лидеры решили, будто они тоже латиноамериканцы. Юг стал глобальной категорией. Конечно, он включал в себя регион между Мексикой и Чили, а также Испанию и Грецию – страны, которые после