экономики принесут экономические чудеса, то их преемники 2000-х предлагали тот же результат, но в результате противоположных мер. Интернационалистский цикл 1990-х годов уступил место новому американистскому циклу. Уго Чавес, Эво Моралес, Рафаэль Корреа, Даниэль Ортега, Нестор и Кристина Киршнер стали очистителями, обратившими эту политику вспять. Все они пришли к власти благодаря конфликтам, вызванным сокращением штатов, давлением МВФ, приватизацией государственных услуг, денежными реформами и социальными проблемами в результате продажи национальной промышленности иностранным компаниям. Ожесточенные протесты, хаос и чувство, что интересы народа не представляет ни одна политическая партия: «Пусть убираются все!» – кричали в Аргентине в 2001 году и в Эквадоре в 2005-м, – открывали различные моменты популизма. А будущие президенты в это же время формировали новый электорат, новые консенсусы и объединяли вокруг себя новые народные идентичности. Они уверяли, что, в отличие от предшественников, будут считаться с народом, а не только с финансовыми рынками, МВФ или макроэкономическими показателями. Подобный дискурс вскоре зазвучал по всему континенту.

Этот эпический и освободительный нарратив мобилизовал новые группы электората и позволил популистским лидерам установить плебисцитарные формы правления, в рамках которых настроения народа, его голос, его желания, всегда мудро интерпретируемые лидером, имели гораздо большее значение, чем юридические нормы демократической системы. Чавес первым воспользовался народной мобилизацией, применив стратегию, которую впоследствии скопировали его подражатели. На волне народного энтузиазма он воспроизвел формулу Фухимори, созвав Учредительное собрание, которое подготовило новый текст, расширявший полномочия президента – начиная, конечно, с переизбрания. Вооружившись этим новым текстом, популистские лидеры стали действовать уже в духе герилий, с той лишь разницей, что находились они не в сельве, а в самом сердце демократических институтов. Их задачей стало не уничтожение этих институтов, а лишение их реальной власти или перетаскивание их на свою сторону при помощи лояльных судей, прокуроров или адвокатов. Чавес, например, реформировал Верховный суд, включив в него двенадцать судей-чавистов и превратив его, по словам директора Human Rights Watch Хосе Мигеля Виванко, в «придаток исполнительной власти»[504].

Левые популисты воспользовались экономическими кризисами конца 1990-х и начала 2000-х годов для прихода к власти также в Аргентине и Боливии. В Эквадоре избранию Рафаэля Корреа тоже предшествовал институциональный кризис, оставшийся в наследство от Букарама и его преемника, особенно от «диктатора» Лусио Гутьерреса, который безуспешно пытался повторить рецепт Фухимори: прийти к власти как левый, а править как правый. Столкнувшись с институциональным кризисом и отсутствием у партий легитимности, Корреа поднял на щит национализм, суверенитет и новую конституцию. Эти лозунги позволили ему во втором туре получить президентское кресло, хотя созвать Учредительное собрание, о котором он так мечтал, оказалось немного сложнее. Чтобы воплотить эту идею в жизнь, ему пришлось вести войну с оппозиционерами, которые пытались остановить его в Конгрессе. Сам Корреа заявлял, что народ хочет Учредительного собрания и Конгресс не должен вставать у него на пути. Итогом этой войны стало смещение пятидесяти семи конгрессменов и девяти судей Конституционного суда. Расчистив путь, Корреа сумел разработать новую конституцию, которая позволяла ему переизбираться.

Стратегия Корреа была типичной для популизма. Вместо того чтобы ликвидировать институты, он удваивал их число или увеличивал количество судей и депутатов, разбавляя голоса оппонентов. Следуя примеру Чавеса, Корреа выдумал Малый конгресс, который должен был действовать после утверждения новой конституции и иметь право назначения на важные должности в других государственных учреждениях. Все органы, отвечающие за контроль и подотчетность президента, оказались в руках его друзей. Двое из них, Гало Чирибога и Густаво Хальх, были назначены в Генеральную прокуратуру и Совет судей. Теперь Корреа мог с безжалостной эффективностью преследовать всех врагов в судебном порядке, не выходя за рамки демократических институтов. В этом и заключался популизм: то была война не на жизнь, а на смерть, в которой юридические лазейки и уловки использовались, чтобы поставить все институты на службу аппарата президента. Самым очевидным его следствием стала утрата доверия к институтам и потеря ими беспристрастности.

Приход к власти Эво Моралеса напоминал путь Корреа. Боливия тоже переживала очень сильный социальный кризис. Он начался в 1997 году, когда Уго Бансер по принуждению США развязал абсурдную войну против коки. «Кока Зеро» – так на американский манер он назвал свою кампанию. Идиотская стратегия атаки на традиционный продукт, символ сопротивления коренного населения и антиглобалистского локализма. Бансеру, как вы уже догадались, не удалось искоренить растение, но он добился восстания производителей коки и индейских общин. Интенсивные протесты привели к появлению двух сторонников производства коки, которые в итоге оказывали огромное влияние на общественную жизнь Боливии: Эво Моралеса и бывшего герильеро Фелипе Киспе.

Протесты привели Моралеса в Конгресс и превратили его в лидера-амфибию: конечно, он представлял собой часть политического истеблишмента, но если на повестке дня стоял закон, который был ему не по нраву, мобилизовывал массовые уличные протесты. Эта формула позволяла ему одновременно пребывать в двух разных мирах – мире власти и мире протеста, мире институтов и мире антиинституционального активизма. И вот в 2000 году произошло нечто, что ускорило его восхождение к власти: он мобилизовал тысячи сторонников, чтобы протестовать против приватизации Бансером водоснабжения в Кочабамбе. К этим беспорядкам, которые стали известны как «война за воду», вскоре добавились новые причины социальных волнений. Неприятие националистами экспорта углеводорода через Чили развязало новую войну – газовую, которая вновь парализовала Боливию. Если сложить два этих конфликта, то получится, что Боливия переживала перманентные беспорядки целых пять лет, с 2000 по 2005 год; за этот период были вынуждены уйти в отставку два президента – Гонсало Санчес де Лосада и Карлос Меса. То была квинтэссенция популистского момента, то был период турбулентности и хаоса, который разжег сам Моралес. Он использовал его в своих интересах, чтобы выставить себя защитником новой национал-народной идентичности, ошпаренной неолиберальными мерами. Эта идентичность включала в себя коренное население, городскую бедноту, средний класс и всех, кто питал националистические чувства. Моралес не сделал ничего такого, чего бы не делало MNR раньше или о чем бы не размышлял Карлос Монтенегро: он разделил общество на народ и чужаков, на граждан и колонизаторов, на хороших и плохих.

Хотя Фелипе Киспе подорвал его образ индейца, указав, что Моралес не говорил на аймара, большим достижением последнего стала интеграция индейских общин в процесс государственного строительства. Эта отладка демократии контрастировала с тем неуважением, которое он проявил к институциональной структуре Боливии. Как и Чавес, он пересоздавал страну при помощи новой конституции, нападал на Верховный суд и Конституционный трибунал. Он не стал создавать параллельный Конгресс, но увеличил число представителей, чтобы ослабить положение оппозиции, и всеми способами, в том числе с помощью референдума, который в итоге проиграл, пытался продлить свой мандат. Это поражение не помешало ему сохранить власть на неопределенный срок. Он