из архивов прокуратуры. Гораздо меньше повезло Фухимори, который действительно оказался в тюрьме по обвинению в массовых убийствах, узурпации власти, коррупции и других преступлениях, что, однако, не помешало ему передать свой политический «капитал» дочери Кейко, а фухиморизму – сохраниться в качестве дестабилизирующей силы, защищающей интересы мафии и мешающей демократической системе. В 2016 году, пережив два поражения на выборах, Кейко Фухимори добилась парламентского большинства, которое сделало Перу неуправляемым, а в июне 2021 года, не в силах переварить третье поражение подряд, она объединила силы СМИ и самых престижных юридических фирм Лимы, чтобы попытаться подорвать результаты выборов, обвинив их в фальсификациях; обвинение строилось на слухах и косвенных уликах без каких-либо реальных доказательств.

К популистскому торжеству 1990-х годов, как и следовало ожидать, присоединился перонизм, на этот раз в его неолиберальной, менемистской версии, нацеленной на то, чтобы приватизировать государственный сектор и поставить под контроль инфляционный кризис. Но то, что начиналось хорошо и принесло небольшую прибыль, очень скоро превратилось в разгул непроверенных сделок, неконтролируемого внешнего долга, легкомыслия и коррупции, закончившись в итоге огромным экономическим кризисом, который способствовал приходу к власти популистов уже левых – Киршнеров. В Перу и Колумбии фухиморизм и урибизм тоже взрастили врагов – политиков, поведение которых у власти сегодня предсказать невозможно. В Перу один из кандидатов такого рода – взявшийся из ниоткуда Педро Кастильо, представитель марксистско-ленинско-мариатегистской партии с пещерными и авторитарными идеями, которые вряд ли совместимы с демократией, – победил на выборах 2021 года. В Колумбии сохраняется раздутым имидж Густаво Петро – бывшего герильеро с высокопарной риторикой, включающей такие ярлыки, как «человечество», «мир», «соглашение» или «жизнь», чтобы скрыть личность мессианского склада, способную договариваться с евангелическими группами и даже с бывшим губернатором, в своем сомнительном прошлом связанным с массовыми убийствами, совершенным парамилитарным формированием, и не отрекающегося открыто от авторитарного руководства Венесуэлой.

Война популистов оказывается все больше пронизана религиозными элементами, потому что обе риторики сводят социальную сложность и множество конфликтов, возникающих из-за столкновения интересов, к простой борьбе между друзьями и врагами, между Добром и Злом, между Богом и Сатаной или, как говорил Густаво Петро, между политикой жизни и политикой смерти. Все сводится к одному и тому же, потому что в конечном итоге цель каждых выборов – спасти родину от антинарода или антихриста, спасти нацию от кастрочавизма или от гетеропатриархального колониального империализма. Морализаторство, как и патриотизм, мобилизует аффекты, стирает нюансы и ведет к крестовому походу, в котором можно получить только все или ничего.

Тот факт, что неизбежной основой всех последних политических состязаний стала демократия, не укрепил систему – совсем наоборот. Институты превратились в поле битвы, и в ход идут всевозможные средства: отказ заполнять вакантные должности, импичмент или парламентские обструкции. В отсутствие проектов и решений существующих проблем сиюминутная цель заключается в том, чтобы свергнуть или измотать противника. А это понятным образом делегитимирует систему: заранее сеются подозрения в отношении избирательных процессов, надежности судей, неподкупности трибуналов, беспристрастности журналистики и возможности объективного разрешения конфликтов, возникающих в ходе борьбы за власть. А всеобщая подозрительность порождает конспирологические тенденции, параллельные реальности и крайнюю поляризацию. Результат этих процессов можно наблюдать в Перу, Бразилии, Чили, Мексике. Общество начинает делиться на два блока – оба популистские, оба экзальтированные и верящие, что они должны спасти страну, – интерес которых не столько в установлении объективных истин, сколько в том, чтобы победить в медийном нарративе, в навязывании законов, которые должны свергнуть, загнать в угол или упечь в тюрьму политического противника; и, конечно, в получении власти, чтобы у другого блока ее не было. Эта динамика увековечивает одну из проблем Латинской Америки – адамизм, тенденцию революционным путем пересоздавать нацию каждые несколько лет, прерывая всякий континуитет в государственной политике. Революция теперь проводится легально и путем выборов, но результат тот же: смена правительства – это новое начало с новыми конституциями и даже новыми названиями стран. Словно ни один из уроков XX века так и не был усвоен. Мы по-прежнему делимся на американистов-идентитариев-глобалистофобов-авторитариев, которые смотрят в сторону кастризма и перонизма, и евангелистов-неолибералов-милитаристов-патриотов, которые тоскуют об экономически эффективных диктатурах, покончивших с левым терроризмом. Демократия сохраняется, но каждые выборы оборачиваются войной, в которой левый и правый центр, вместо того чтобы заключить пакт и сдержать популистский зуд, оказываются втянуты в радикальные изводы своих идеологий. Как показали перуанские выборы 2021 года и выборы в чилийское Учредительное собрание, именно такой становится панорама Латинской Америки. Имеет смысл посмотреть, как мы до этого дошли.

Каракас, Буэнос-Айрес, Манагуа, Ла-Пас, Кито, Мехико, 1992–2022:левый популизм и война другими средствами

Решающим моментом в этой истории стала победа Уго Чавеса на выборах 1999 года, похоронившая демократический процесс, начатый в 1958-м «Демократическим действием» и КОПЕЙ. Чавес, конечно, появился не из воздуха. Он представлял собой отложенный эффект «Каракасо» 1989 года – первой массовой демонстрации, которая была вызвана рекомендованными МВФ мерами жесткой экономии и «пакетасо» Карлоса Андреса Переса. Это был венесуэльский «момент популизма», то есть миг, когда экономический и социальный кризис поставил под сомнение старый консенсус и старое руководство, и в ситуации недовольства появился новый лидер, который умело объяснил народу, что происходит: «Нас, народ, систематически эксплуатируют и угнетают коррумпированные элиты, находящиеся в подчинении у иностранных держав». То была старая песня: «У нас отняли нацию, у нас отняли достоинство, а теперь неолиберальные меры собираются лишить нас воды, земли, окружающей среды. Вина за бедность, недовольство, расизм, классовое неравенство, безработицу, плохое качество государственных услуг и любые другие духовные и материальные неприятности, влияющие на жизнь любого гражданина, лежит на них, продажной элите, подражателях янки, колонизированных. Это наши соотечественники, или, вернее, они так говорят, но на самом деле они не являются частью народа, частью нас. Они – враги, которые маскируются, чтобы развратить родину идеями гринго и чуждыми ценностями, враги, которые не дают настоящему народу объединиться, чтобы защитить самое важное – нацию. Но вот он я, который смог услышать глас народа, его недовольство, его дискомфорт и его тоску. Я – родина, я – народ, и поскольку я не могу идти против себя, я не пойду и против вас. Весь мой гнев будет направлен на предателей, которые ввергли нас в это положение, на иностранные компании, которые украли все наши богатства, и на их местных пособников. Это богатая страна, жители которой бедны из-за империалистического и колониального грабежа, и я положу ему конец, когда окажусь у власти».

Этот популистский дискурс стал очень эффективным, когда неолиберальные меры, реализованные в 1990-е годы, начали давать сбой. Если в 1990-е Карлос Менем, Альберто Фухимори, Фернанду Колор ди Мелу и Абдала Букарам обещали, что приватизация и либерализация