свою щедрость в идеал, который был мертв уже более пятидесяти лет, и некоторые из нас это знали». Пусть это и плохо, но это не самое страшное. «Хуже всего», добавлял он, что они сражались за партии, которые «в случае победы немедленно отправили бы нас в трудовой лагерь»[502]. Эта речь стала самым честным признанием латиноамериканской ошибки. Боланьо больше не винил во всех бедах империю или колониальное прошлое. Он сосредоточился на настоящем и на интеллектуалах, которым ум и талант не помешали стать соучастниками собственной гибели. Достаточно было знать литературу 1920, 1930 и 1940-х годов, как знал ее он, чтобы понять, что в те годы для латиноамериканских поэтов было нормой принимать сторону опасного радикализма. Латинская Америка не стала ни фашистской по воле военных, ни коммунистической по воле рабочих. Фашизм и коммунизм были фантазмом поэтов. Боланьо это знал и просто напомнил об этом нам.

Латинская Америка, 2004–2022: влияние Боланьо и исконные беды

Романы Боланьо, исследовавшие дикие и разрушительные влечения авангарда и изображавшие социальный контекст, в котором зло словно бы пустило корни, открыли для литературы новые пути. Несколько авторов того же времени исследовали зловещую сторону латиноамериканской действительности, те слепые зоны, где сходятся искусство и зло, культура и мерзость, архитектура и смерть, модерная цивилизация и ее патологические тревоги. Одним из главных достижений Боланьо стало то, что он отошел от латиноамериканских персонажей вроде диктатора, каудильо или герильеро, которые вдохновляли предыдущие поколения, не поставив на их место других, пришедших в 1990-е годы: мафиозо и бандита. Его персонажи, несмотря на разнообразие, как правило, были связаны с литературой. Они были поэтами, критиками или писателями; они вечно были потеряны, искали что-то, в существовании чего не были полностью уверены, и нередко кружили вокруг черных дыр ужаса: дома Марии Каналес (Марианы Кальехас), где писали и пытали; Санта-Тересы, вымышленного города, страдающего от эпидемии феминицидов; или художественных выставок Карлоса Вильдера, фиксировавших реальные убийства.

Хотя за последние два десятилетия нарративная панорама континента благополучно и неудержимо расширилась, след Боланьо можно проследить у некоторых романистов, пишущих о другой Латинской Америке, не обязательно той, которой интересовались авторы бума. Если Гарсиа Маркес, Варгас Льоса и Фуэнтес считали, что реальность и историю континента можно объяснить влиянием мифа, суеверия или фанатизма на социальные и политические явления, то современные авторы видят причины бед гораздо более диффузными и вездесущими: это некое Зло или токсин, плавающий в атмосфере и овладевающий телами, чтобы вызвать у них болезнь, свести их с ума, жестоко с ними обойтись. Их инструментарий – уже не магический или флоберовский реализм, а готическая литература. Они наполняют истории сверхъестественными событиями и существами – домами с привидениями, вампирами, чудесными целителями – или проклятыми персонажами, которых от цивилизации отделяют патологии или увлеченность пытками и насилием. Это может быть школьница, кинорежиссер, психиатр, мать или член таинственной секты; они появляются в таких романах, как «Челюсть» эквадорской писательницы Моники Охеды, «Жить внизу» перуанца Густаво Фаверона, «Ночь» и «Злоба» венесуэльцев Родриго Бланко Кальдерона и Мишель Рош, «Убей себя, любовь», «Дистанция спасения» и «Наша часть ночи» аргентинок Арианы Харвич, Саманты Швеблин и Марианы Энрикес.

В этих романах – здесь приведены лишь некоторые примеры – герои бродят по домам, пожирающим людей; по катакомбам диктаторских режимов, где людей пытают; по подземным лабораториям, где людей насилуют; по разрушенным зданиям, где проводят извращенные игры; по лесам и пустошам, которые вызывают безумие или порождают зло. Интересно, что, рассказывая о сверхъестественных вещах или злых делах, они говорят и о другом. Мимоходом, невольно они рассказывают другую историю, тоже роковую и непонятную, тоже темную и иррациональную: историю власти в Латинской Америке, историю стран, которые непонятным образом оказались под управлением таких существ, как Хуан Висенте Гомес, Альберто Фухимори, Уго Бансер, Уго Чавес или военные лидеры аргентинской хунты, персонажей куда более зловещих и вредоносных, чем мистер Хайд, Дракула или Дориан Грей. И вот что еще интересно: в Латинской Америке чудовища были не литературным вымыслом, а правившей странами реальностью; существовали на самом деле и дома с привидениями – то были пыточные центры, строения, которые буквально пожирали своих обитателей: кто в них входил, наружу больше не выходил. Латиноамериканская реальность, в конце концов, была вовсе не волшебной, а готической и зловещей, и романисты ее лишь описывали. Они анализировали последствия властного делирия, изучали, как ничем не сдерживаемое монструозное поведение заражает и обрекает общество.

Невозможно было, чтобы насилие, которому континент подвергался десятилетиями, политическое насилие, к тому же излучаемое сверху, из властных дворцов, не создавало порочную среду, больное общество, в котором зло, подобно вирусу, проникало через кожу или дыхательные пути. В таких зараженных обществах насилие становится неизбежным; преступность множится эндемически, необъяснимым образом, как феминициды в романе «2666». Это зловещее явление вытекает из крайне зловещей политической истории Фантазмоамерики.

Латинская Америка, 2005–2022:множество литературных путей и новые правила литературной сферы

Тот факт, что Роберто Боланьо открыл для развития нарратива новые увлекательные пути, не означает, что закрылись другие. Вовсе нет. Сложный и бурный литературный момент, в котором мы оказались, охватывает бесчисленное множество направлений: от квазиконцептуальных экспериментов Диамелы Эльтит, Марио Бельятина и Сесара Айры до антиутопических романов Риты Индианы, Фернанды Триас и Хуана Карденаса; от автофикшена Херемиаса Гамбоа и Ренато Сиснероса до поэтического самоанализа Каролины Санин. В каждой стране теперь есть собственный канон ***-литературы. Появились новые издательства, экспериментирующие с такими жанрами, как научная фантастика или ужасы, и есть авторы, которые, как Сантьяго Ронкальоло, берут из этих популярных жанров определенные элементы, чтобы создавать сложные романы. Есть и другие, например Юри Эррера, очень тонко улавливающий местные голоса, идиомы, особые ритмы, обогащающие язык. Есть интимные истории, как у Алехандро Самбры, в которых история разворачивается за закрытой дверью, а есть романы, в которых исторические дилеммы и конфликты просачиваются сквозь трещины в зданиях и застают главных героев врасплох. Многие романисты исследуют, как крупные события и застарелые политические конфликты влияют на маленькие жизни обычных людей. В романе Эктора Абада Фасиолинсе «Забвение, которым мы станем» политическая турбулентность Колумбии вторгается в интимную жизнь, полностью разрушая существование семьи. Нечто подобное происходит в романах Леонардо Валенсии «Лестница Браманте» или Патрисио Прона «Дух моих родителей продолжает подниматься под дождем», где главные герои открывают для себя революционное прошлое и настоящее родственников.

Если поколение бума исследовало и препарировало историю Латинской Америки, то Хуан Габриэль Васкес создал литературную вселенную, в которой всемирная история, события, произошедшие далеко и, казалось бы, не имеющие отношения к Латинской Америке, в итоге прямо сказываются на такой стране, как