Колумбия. Его романы раз за разом показывают, что мы не одиноки, что мы не можем быть одиноки, потому что, хорошо это или плохо, то, что происходило в нацистской Германии, в США эпохи Никсона или в Китае времен культурной революции, отражается на конкретной жизни безвестных колумбийцев. Одиночество перестало быть нашей проблемой. Увлечение этими пересечениями всемирной истории с историей отдельных латиноамериканских стран можно увидеть у Карлоса Франса и Рауля Толы, а влияние национальных политических травм на индивида – в романах Артуро Фонтейна, Алонсо Куэто и Хорхе Эдуардо Бенавидеса. А также в той окаменевшей, превратившейся в музей руин Кубе, которая завладела воображением Антонио Хосе Понте. Словом, панорама обширна, почти бездонна, полна блестящих и не поддающихся классификации творцов, таких как Хуан Эстебан Констаин, или таких разносторонних поэтов, как Луиджи Амара или Пьедад Боннетт. Следить за литературным творчеством одной страны – уже большая задача, а за целым континентом – так и вовсе невыполнимая. В моем случае, вместо того чтобы прослеживать маршруты, по которым двигается литература, я ограничусь указанием на два явления, определяющие ее поле в Латинской Америке: появление в ней женских голосов и триумф культурных индустрий.

Оба явления проще всего понять в свете уже упомянутых одновременных инициатив 1996 года – «Крэк-Манифеста» и «МакОндо». В те далекие – хотя и не такие уж и далекие – времена еще делали вещи, которые сегодня уже не делают. В 1996 году писатели сохраняли связь, пусть пародийную или самоироничную, с наследием авангарда, и она проявилась в их попытке сгруппироваться и выделиться среди остальных, заложив собственные эстетические и даже моральные ориентиры. И еще: в 1996 году мужчины могли объединяться, не приглашая женщин, как сделали авторы «Крэк-Манифеста» и антологии «МакОндо», не опасаясь эскраче или отмены. Сегодня так быть не может, это немыслимо. Писатели больше не организуют литературные герильи и не публикуют манифесты для саморекламы; в литературной жизни установился паритет, и премии, конгрессы и фестивали, не соблюдающие этот императив, становятся легкой мишенью для скандалов и споров.

Так что да, в сфере культуры все изменилось. Ни молодые художники, ни молодые писатели сегодня не ищут друг друга в кафе и не выходят в мир с бредовыми манифестами. Они сидят дома в блаженном ожидании, когда Hay Festival отберет их в список «Bogotá 39», когда журнал Granta включит их в список «Лучшие писатели до тридцати пяти лет» или когда организаторы Международной книжной ярмарки в Гвадалахаре пригласят их принять участие в конкурсе «Двадцать пять самых тайных секретов Латинской Америки». Публичная презентация романистов кардинально изменилась: теперь новые их поколения становятся известны, а их книги оказываются в руках читателей по всему миру не волей самих романистов с их пылкостью и стремлением к славе, а благодаря культурной индустрии с ее мощными платформами. Очень симптоматично, что литературные споры и перебранки ведутся уже не между теми, кто за или против индустрии (они все за), а между теми, кто был приглашен на какое-либо мероприятие, и теми, кто приглашен не был.

Значение этих культурных индустрий заключается в том, что они выходят за рамки культурного поля и становятся все важнее в качестве туристических и дипломатических феноменов. Они уже стали брендами, сила притяжения которых превращает тот или иной город в пункт паломничества, собирая не только интеллектуальную, но и политическую и экономическую элиту страны. Первостепенная важность этих платформ была признана премией принцессы Астурийской в области коммуникаций и гуманитарных наук, которую в 2020 году совместно получили Международная книжная ярмарка в Гвадалахаре и Hay Festival. Премия признала их значение в качестве посредников между читателями и писателями, а также в качестве организаторов культурного обмена с другими странами континента и остальным миром, космополитизма и диалога. Ведь все эти пространства плюралистичны, инклюзивны и ни в коем случае не идеологизированы, как конгрессы Дома Америк в 1960-е годы. Более того, именно нейтральность позволила им стать главной ареной для представления литературных идей и предложений. Они заменили собой кафе, где встречались писатели – возможно, уже не для того, чтобы писать манифесты или бороться за обновление мира и воспитание нового человека, а чтобы озвучить литературные, художественные и интеллектуальные идеи, меняющие настоящее.

За сто лет мы стали свидетелями поразительных перемен. Если в 1921 году Борхес выходил на улицы Буэнос-Айреса, чтобы расклеивать свою стенгазету «Присма», то сегодня, будь он жив и переживи пандемию, стал бы главным гостем этих культурных площадок. Чтобы привести умы в движение, ему не нужно было бы выходить в публичное пространство; его образ и голос дошли бы до людей через Zoom. Есть ли литературная жизнь за пределами культурных индустрий? Возможно, но если это жизнь разумная или потенциально продаваемая, то такие платформы – ее судьба. Борьба между культурой и капитализмом окончена. Даже самые левые писатели не хотят уничтожить культурную индустрию. Писатель вроде Хуана Карденаса может фантазировать, как делали это сто лет назад сюрреалисты, пятьдесят лет назад – Сартр, вчера – янки и каждый день – европейские романтики, об «окончательном уничтожении белого человека»[503], но эта миссия сочетается у него с участием в фестивалях и ярмарках.

Лима, Кито, Буэнос-Айрес, Богота, 1990–2022:горькая судьба латиноамериканской демократии. Вторая волна правых популизмов

В 1979–1990 годах один за другим пали все военные диктаторы – от эквадорского Альфредо Поведы Бурбано до чилийского Аугусто Пиночета, – но возвращение демократии не означало нормализации институциональной жизни. Из 1980-х континент вышел банкротом: гиперинфляция, внешние долги, обесценивание валюты и новые угрозы вроде наркоторговли, коррупции в традиционных партиях и анти- или парагосударственных вооруженных группировок. Было ясно одно – больше нет места ни революциям левых, ни военным мятежам правых. За исключением Кубы и Мексики, где авторитарные системы сохранялись, все, кто хотел прийти к власти, должны были использовать законные средства. Латинская Америка вернулась туда, где она была в 1945 году, вынужденная, пусть и с неохотой, идти по демократическому пути. Но при столь слабой либеральной традиции следовало ожидать, что вторая волна демократизации породит такой же популизм, что и первая.

Так и получилось сначала в Перу, а затем в Эквадоре, где Альберто Фухимори и Абдала Букарам, чтобы завоевать избирателей, прибегли к старым национал-народным стратегиям с отсылками к расе или антиэлитизму. Фухимори привлекал внимание во время своей кампании тем, что ездил на тракторе или носил пончо и чульо, а также хвастался тем, что он чинито, а его вице-президент – чолито, представители непрестижных, но многочисленных в Перу рас, презираемых белой элитой. Букарам, в свою очередь, преувеличивал свою простоту до экстравагантности, делясь с публикой своей любовью к народной еде, футболу и поп-звездам, выкрикивая оскорбления и ругательства на митингах и вызывая у зрителей хохот кривляниями.