подал иск в Многонациональный конституционный суд, который вынес решение в его пользу, приведя один из самых необычных аргументов: переизбрание на пост президента является одним из фундаментальных прав человека. Моралес выставил свою кандидатуру на выборах 2019 года, но на этот раз удача от него отвернулась. На фоне очень серьезных обвинений в мошенничестве, одно из которых выдвинула ОАГ, армия заставила уйти в отставку его самого и его ближайших соратников.

В Аргентине разгул нуворишей времен Менема тоже закончился масштабным хаосом, от которого в итоге выиграли Нестор и Кристина Киршнер. Введенная Менемом конвертация песо, высокие государственные расходы и слабый приток иностранной валюты от импорта вынудили правительство Фернандо де ла Руа влезть в огромные долги перед МВФ, чтобы поддержать курс песо к доллару. Этот шаг не восстановил доверие к экономике, и все, у кого был капитал, начали вывозить его из страны. Аргентина находилась на грани банкротства, а МВФ предложил ввести отчаянную и смертельно опасную для среднего класса меру – корралито, запрет гражданам снимать в банках более 250 долларов в неделю. Экономика, особенно неформальная, остановилась, и страна взорвалась. За десять дней в Каса-Росада сменилось четыре президента, пока наконец стабилизировать ситуацию не пришел Эдуардо Дуальде. Тем, кто слышал этот взрыв уличного недовольства, он сказал то же самое, что говорили улицы Боливии и Эквадора: «Они нас не представляют». Достаточно было найти новый дискурс, новый нарратив, который оправдывал бы недовольство и обещал устранить его при помощи альтернативного проекта. Нестор Киршнер, никому не известный перонист, губернатор провинции Санта-Крус, понял это на выборах 2003 года. С женой Кристиной в качестве руководителя своей кампании он поднял те же знамена, что и Чавес: национализм и прогрессизм вкупе с отказом от неолиберальной политики.

Первые результаты его правления были положительными. Ему очень повезло с глобальным экономическим циклом, и спрос на сырье вел к очень высоким темпам роста экономики. К экономическому подъему он добавил сугубо аргентинскую прогрессистскую борьбу: сведение счетов с диктатурой. Киршнер решил победить в войне, в которой не участвовал, и убрать портреты генералов Виделы и Биньоне из галерей Военного колледжа. С помощью этого небольшого, анахроничного и легкомысленного перформанса можно было завоевать популярность. Пока шоу было удобоваримым, но в 2007 году, когда начались поиски династической преемственности, Нестор Киршнер проявил тревожные признаки популизма: он вмешался в работу Национального института статистики и ценза, скрыв от аргентинцев реальные цифры, по которым можно было бы судить об эффективности экономики. Поскольку инфляция снова стала расти, а реальность вела себя не так, как хотелось бы Киршнерам, они стали ее отрицать, задвигать в сторону, прикрывать простыней или нарративом о блестящих успехах. «Бедность стигматизирует», – заявил министр экономики Аксель Кисильоф. С помощью этого политкорректного клише он уходил от обязанности предоставлять данные. Киршнеры бросились вперед, в мир слов, которые должны были убедить аргентинцев в том, что они находятся в центре войны между жертвами и палачами, между демократами и авторами импичмента, между патриотами и агентами МВФ, между похищенными и мучителями. Это была еще одна тактика популизма par excellence. Начать войну нарративов, опираясь на другие данные, «альтернативные факты»[505], переосмыслить реальность в дискурсивных рамках, которые позволят приспособить информацию так, чтобы она говорила то, что полезно мне, а не моему врагу. Ко времени, когда Кристина Киршнер стала президентом Аргентины, Эрнесто Лаклау уже опубликовал книгу «Необходимость популизма», которая стала учебником для тех, кто хотел на практике воспроизвести то, что инстинктивно делали Перон и Чавес. Лаклау изучал перонизм, его шмиттовскую логику разделения общества на два лагеря, друзей и врагов, поляризации политической игры; но вместо того, чтобы ужасаться, он был очарован тем, как эта логика мобилизовала политические эмоции. Учение, которое он завещал будущим популистским правителям, не предупреждало об огромном зле социального разделения. Напротив, он заявлял, что другого способа вступить в избирательную борьбу нет: именно это, борьба за души людей, и определяет политическое бытие.

Эта война велась не обычным оружием, а символами, памятью и новоязом; она велась на всех тех пространствах, где обсуждаются смыслы и ценности: на улицах, в СМИ, научных кругах, гражданских ассоциациях и культурных институтах. Те, кто понимал свою политическую деятельность как дискурсивную войну, как процесс конструирования народа или, выражаясь многословным языком Лаклау, как «конституирование антагонистических границ внутри социального и призыв новых субъектов социальных изменений»[506], стремились расколоть общество, уверенные в том, что их сторона, «мы», сумеет взять верх над противником в каждой схватке.

Кристина Киршнер стала ученицей Лаклау в 2008 году, когда, уже в должности президента, ей пришлось столкнуться с первым правительственным кризисом. Из-за новых пошлин на экспорт сельскохозяйственной продукции фермеры – производители сои устроили акцию протеста, которая парализовала страну почти на месяц. Именно тогда Кристина Киршнер придумала себе врага – деревню, которую она обвинила в том, что та в союзе с прессой (группой «Кларин») является силой, добивающейся импичмента и желающей устроить государственный переворот. Итогом этого стала война против отдельных журналистов, фотографии которых на оплевание публики выставлялись на улицах. Она включала в себя, среди прочего, немыслимый народный суд, организованный Киршнер против консорциума «Кларин» при участии «Матерей площади Мая». Но самый сильный удар не был ни символическим, ни перформативным: это был закон о СМИ 2009 года, с помощью которого Киршнер смогла напрямую атаковать интересы оппонентов и использовать телевизионные программы, особенно футбол, в качестве прекрасного популистского инструмента. Кристина Киршнер не создавала миссий, как Чавес, но дала аргентинцам бесплатный футбол. Голы были «похищены», сказала она, приравняв группу «Кларин» к военной хунте, похитившей тысячи аргентинцев, и представив себя освободительницей народной страсти.

Эта вторая волна воспроизводила пороки популизма 1940-х годов, и в особенности один – борьбу за контроль над СМИ. Начиная с Фухимори и так называемой «чича-прессы» – десятков памфлетов, которые он финансировал, чтобы очернять образ врагов, – каудильо этой второй волны заливали общественное пространство специально подобранной информацией, или сами начинали определять, какие новости будут сообщаться. Их гиперактивность в СМИ стала способом навязать прессе повестку дня и постоянно присутствовать в газетах, на радио и в новостных программах. Эту позицию они занимали, чтобы именно их версия событий попадала в поле зрения журналистов. Они благосклонны к послушной подыгрывающей им прессе и авторитарны по отношению к медиа, которые не приспосабливаются к этой новой логике реалити-шоу. Они словно усвоили урок Роберто Хакоби. Единственное, что имеет значение, – это проникнуть в СМИ, чтобы об их работе заговорили. Есть вообще эта работа или нет, приносит она пользу обществу или нет – не имеет значения. Популисту нужно передать послание, и это послание – всегда он сам: его образ, его любовь к стране, его преданность народу, его защита хороших