финансового кризиса 2008 года обнаружили, что и у них есть свой Север, относящийся к ним с пуританским недоверием. Внезапно в Европе стали звучать подозрительно знакомые слова. В 2014–2015 годах такие политики, как Алексис Ципрас в Греции и Пабло Иглесиас в Испании, сконструировали новые политические дискурсы, согласно которым Европейский союз, особенно Германия, осуществляют имперское господство над Югом континента. Ультраправые националисты не отставали от них и тоже указывали на ЕС как на источник фиктивного авторитета, центр колониального господства. Президент Венгрии Виктор Орбан дошел до того, что обвинил ЕС в «моральном империализме» и желании уничтожить национальную идентичность. Популистская риторика давала свободу действий любому, кто хотел чувствовать себя угнетенным какой-либо властью.

Язык и политические жесты Европы латиноамериканизировались, и не случайно. Пабло Иглесиас и его политическая партия «Подемос» оказались для первого мира отголоском популистской политики, господствовавшей в то время в Латинской Америке. Увлеченный восстанием субкоманданте Маркоса, в 2004 году он написал доклад, озаглавленный «Индейцы, вторгшиеся в Европу». Иглесиас мыслил себя в этих категориях – шаманом, вместо эпистемологии Пачамамы помазанным перформативной стратегией Маркоса и популистской тактикой кооптации электорального большинства Уго Чавеса и Эво Моралеса. Именно это – латиноамериканизацию Европы – он открыто ставил своей целью. И он, и его Санчо Панса, Иньиго Эррехон, внимательно анализировали популистские процессы в Боливии, Венесуэле, Эквадоре и Аргентине, предложение за предложением изучали тексты Эрнесто Лаклау; целью их, как политиков, вступивших в борьбу за власть в Испании, было воплотить эти идеи на практике. Процесс, который они называли «конструированием народа», подразумевал инъекцию в испанскую политику худших пороков латиноамериканской политики: ресентимента и возмущения, необходимых, чтобы сформировать образ «нас»-жертвы, противостоящий «им»-обидчикам. Этими «ими» могут быть другое государство, иммигранты, коррумпированная и продажная элита, экономический и социологический процесс вроде глобализации или политико-административные новшества в стиле ЕС.

В 2016–2018 годах случились обескураживающие неожиданные события: Великобритания совершила брексит, президентом США был избран Дональд Трамп, в Венгрии и Польше власть и легитимность обрели правительства, для которых пришлось изобрести категорию «нелиберальные демократии», а сторонники независимости Каталонии организовали сепаратистский симулякр, который был одновременно и подстрекательским перформансом, и замаскированной попыткой государственного переворота. В этом процессе не обошлось без популистских тактик и подстрекательского мошеннического использования социальных сетей и информации, а также без дискурса виктимности и идентичности. Североамериканская политика идентичности, европейский национализм и латиноамериканский популизм образовали странный альянс, выдвинувший на первый план жертву. Жертву в широком смысле: не только тех, кто непосредственно пострадал от физического или политического насилия, но и всех, кто вследствие расовой сегрегации, случаев сексуальной дискриминации или общего ухудшения условий жизни страдает от нехватки признания, от презрения, социальной невидимости или подрыва самооценки. Если политика идентичности, постколониализм и деколониализм говорили, что западная модерность и американская политическая система по своей сути и структуре являются расистскими, гетеропатриархальными и дискриминирующими, то Трамп, вступив в культурную войну, изменил этот посыл и убедил белого мужчину со Среднего Запада, пострадавшего от деиндустриализации и глобализации, что и он является жертвой академической и культурной городской элиты. У всех идентичностных конструктов схожие цели: обнажить собственные страдания и потребовать от другой стороны признания, видимости, пространства и квот во власти.

От «достоинства народов» мы перешли к «достоинству идентичностей». Но современные идентичности отличаются от тех, которые превозносили энергичные, мессианские, революционные карибский негризм или авангардный андизм. Теперь идентичности нужны не для того, чтобы представлять будущее, а чтобы копаться в прошлом. Современное искусство и культура в целом одержимы архивом, анализом того, как рассказывается официальная история и что из нее исключается; и каждый, кто задается этими вопросами, возвращается к настоящему с предсказуемым открытием: с его группой или его идентичностью обошлись несправедливо. Уже не ставятся вопросы о том, что делать, как проецировать себя в будущее, но: что они со мной сделали, что они мне должны? Вот почему Роберт Хьюз заявил, что современный Запад одержим «фабрикацией жертв». Если в XV веке придумывали святых, а в XIX – героев, то сегодня, как пишет Даниэле Джильоли, «герой нашего времени – жертва»[510]; именно она скрепляет идентичности, дает права, возвращает чувство собственного достоинства. И самое главное: она защищает от критики. Жертва всегда права.

Если в 1990-е весь мир начал латиноамериканизироваться, то только потому, что он открыл для себя политическую выгоду страдания. Если бы страдание ничего не давало, то сильнее всего жертва хотела бы перестать быть жертвой. Но когда идентичность жертвы создает дискурс, отбросить который невозможно (потому что это будет понято как отсутствие добродетели или принятие стороны обидчика), виктимность становится выгодной. Возможно, именно поэтому образ непобедимого врага так соблазнителен. К примеру, нацизм был смертоносной и крайне губительной идеологией, но он воплощался в конкретных людях и институтах. Именно поэтому его можно было победить. Сегодняшнее зло понимается как изначальный недостаток, генетический порок западной цивилизации или американского общества, ампутировать который трудно. Мир-система является капиталистической, а значит, колониалистской и гетеропатриархальной, и пока эта мир-система не изменится, жертва не перестанет быть жертвой. По мнению интеллектуалов вроде Боавентуры ди Соузы, расизм, мачизм, исламофобия и прочие пороки капитализму необходимы, и поэтому ничто не изменится, пока не изменится все. Часть общества будет наследовать чувство вины, а другая – опыт страданий и виктимизации, который будет обнажаться каждый раз, когда в телепрограмме, на литературном конгрессе или церемонии вручения премии не окажется представителей всех меньшинств. Если человек считает, что он живет под куполом угнетения, окруженный токсичными людьми, то у него неизбежно повышается чувствительность к оскорблениям, и он берет на вооружение политкорректность. Если отталкиваться от теоретической посылки, что общество порочно по своей сути, поскольку в самой его конструкции заложена сегрегация женщин и всех меньшинств, то достаточно копнуть на пару миллиметров, чтобы увидеть, что все его культурные продукты, от грамматики языка до литературного канона, от классического кино до музеев, подтверждают это: все, абсолютно все пропитано одним и тем же первородным грехом.

Мы возвращаемся в ситуацию 1916 года, когда дадаисты осуждали западную цивилизацию за ее национализм и воинственность. Отличие в том, что дадаисты идентичности ненавидели, а североамериканские воуки[511] и деколониалисты их любят. Если дадаизм ненавидел границы и мечтал о шутливом и игривом интернационализме, то воуки защищают культурный сепаратизм и непередаваемость расового и сексуального опыта. Та культурная деструкция, которую они осуществляют, не нигилистическая, а пуританская. Она предполагает уничтожение всего, что не подтверждает мои предрассудки, мои ценности и мое представление о себе. Она предполагает войну против нового греха – уже не похоти или власти, а белизны.

Чернокожий интеллектуал Джон Макуортер как-то сказал: в таком морализаторском и карательном контексте белые американцы стали вести себя так, будто принадлежность к белой расе – это новый первородный грех. Они с поистине сталинистским пристрастием