Руки мои дрожали. Когда-то мы делали таких куколок с Ташей. У неё было много игрушек, мы с мужем не скупились на них, баловали нашу девочку. Но куколки-мотанки — это так просто, так занятно, так тепло, когда создаёшь их из обрезка материи и ниток вместе с доченькой… Вот вспомнила об этом и снова вспомнила о Таше. И снова острая боль где-то в груди, снова воздуха не хватает…

— Прости меня, но я ухожу.

Я слышала, как муж говорит что-то, но не вслушивалась. Не понимала. Не хотела понимать. Я нашла старую куколку, которую мы когда-то смотали с Ташей. Куколка была красная, а нитки, которыми дочка неловко окрутила голову и руки, — белыми. Обычно делали наоборот, но Таша захотела так.

Мотя. Так звали эту куклу. Любимая Мотя.

Хлопнула дверь.

Я рассеянно оглянулась, потом прижала Мотю к груди, легла на кровать, повернулась к стене. Подушка ещё пахла Ташей. Моей Ташей…

Глаза застилали слёзы, но я не вытирала их, позволяя капать на старые треники. Зато маленькая ладошка скользнула по моей щеке, Любаша приникла ко мне, словно пытаясь утешить, осушила слёзы рукавом платья. Я всхлипнула, прогоняя жалость к себе, и порывисто обняла девочку, прижала её к себе.

Всё, хватит вспоминать прошлое!

Я буду заботиться о Любаше, буду любить её так же ярко и беззаветно, как любила свою дочь.

Зарылась носом в светлые волосы, чистые, пахнущие очагом и кашей, поняла — я уже её люблю. И не может быть никаких «уйду и брошу». Даже если Аллен всё-таки начнёт меня бить. А невмоготу станет — заберу Любашу и сбегу, всё равно куда, но ни за что с ней не расстанусь!

Аллен появился на пороге и швырнул в меня тряпками. Я поймала их, развернула. Рубашка и платье. А свёрнутое в клубочек — тёплые шерстяные чулки. Подняв взгляд на Аллена, спросила молча — что это?

— Тебе, — отрывисто сказал он. — Переоблачись. А это срамное — сожги.

Срамное? Я оглядела свой наряд. Треники, конечно, не очень приличные, но до срамных им далеко. И майка тоже норм. Лифчика, правда, нет, однако мне он пока не нужен в обязательном порядке. А платье красивое — ткань плотная, даже грубоватая, но тёплая и уютная. Цвет бежево-сероватый, немаркий, фасон практичный — просто два полотнища, сшитые вместе с вырезом для головы и рукавами. В шлейки вдет поясок-тесьма. Ну слава богу, наконец-то… Хозяин подарил Добби носок, Добби свободен! Ой! Нет, это из другой оперы. Добби просто наденет платье и станет похож на всех остальных женщин в этом мире.

Аллен стоял в двери, прислонившись к косяку и сложив руки на груди. Явно ждал чего-то. Я встала и спросила с намёком:

— А переодеться мне где?

— Тут.

— А ты смотреть будешь? — съязвила. — Давно голую женщину не видел?

Он так прикольно смутился, что я даже его пожалела. Буркнул:

— В кухню иди. Больно надо мне на тебя глазеть.

Я дёрнула плечом, хмыкнув, и понесла подаренную одежду на кухню. Там быстро сбросила плащ, штаны и натянула на ноги чулки, размотав их полностью. А к чему их прицеплять? В памяти всплыло какое-то видео, которое я смотрела давным-давно, где девушка показывала, как одевались дамы в прошлых веках. Она подвязывала чулки шнурками под коленом. А где мне взять шнурки? А?

Проявив смекалку, нашла в сундуке бечёвку и ножом отрезала два подходящих куска. Подвязала чулки чуть выше колена — такими они были длинными. Потом освободилась от начинающей пованивать майки и протёрла под мышками чистой водой из колодца, потом натянула рубашку. У неё была пуговка, стягивающая декольте, и два разреза по бокам — очень вызывающие, зато практичные. Платье село поверх рубашки как влитое. Я одёрнула подол, огладила ткань на бёдрах. Красота — никаких кринолинов и корсетов! Всё простенько и со вкусом.

Для полной картины мне не хватало только обуви, но я решила надеть свои кроссовки и пока что больше не надоедать Аллену.

Вечер прошёл спокойно. Слишком спокойно. Мой хозяин спал в своей кровати, а я убиралась в проходной комнатке. Вылизав её до состояния «почти что чисто», присела подумать, чем накормить Любашу и её отца. Девочка всё играла с куклой, как я ей показала: то качала её, укладывая спать, то кормила щепочкой вместо ложки, давая воображаемую кашу. Однако всё ещё не говорила. Я любовалась моей малышкой из кухни, а в голове всё вертелась еда. Что же приготовить?

Ответ на вопрос пришёл сам.

Котлеты из каши с мясом. А почему бы и нет? И приготовленное не пропадёт, и форма другая, как будто новое блюдо сделала! Но для этого мне снова придётся идти в большой дом. Не над очагом же котлеты жарить!

Воровато оглянувшись на комнату Аллена, я тихонечко сказала Любаше:

— Сиди тут играй с куколкой, а я быстренько сделаю котлеты и вернусь, договорились?

Она посмотрела на «мотю» и с самым серьёзным видом кивнула. Я же на цыпочках вышла из кухни со сковородкой каши.

Пересечь двор — три секунды.

Открыть дверь, скользнуть внутрь, добраться до зала — ещё две.

Застыть столбом, потому что увиденное зрелище поразило до глубины души — бесценно. Нет, зачеркнуть. Можно смотреть вечно.

Нет, правда! Когда и где я ещё могла бы увидеть целую толпу призраков, которые пьянствуют в старинной забегаловке? Они были полупрозрачными, но такими реальными, что я остановилась, прижав сковороду к животу, и пялилась, пытаясь не упустить ни одной детали, ни мельчайшей подробности.

Из женщин в зале были только горничная и повариха. Все остальные — мужики. Причём, мать вашу, оборотни мужики! Не все. Но большинство. Их шикарная волосатость не могла быть следствием простой небритости, потому что вытянутые морды и звериные носы, уши, которые мало напоминали человеческие, и жуткие, хищно загнутые когти на руках или лапах просто вопили о том, что все клиенты заведения имеют вторую сущность. Волки, медведи, кошачьи… Их было столько, что я торчала, невежливо раскрыв рот и разглядывая призрачных посетителей.

Первой меня заметила горничная. На её лице, как будто слепленном из эластичного воздушного шарика, появилось виноватое выражение ребёнка, которого застали на месте поедания запрещённого варенья прямо из банки. Горничная метнулась куда-то вбок, наткнулась на официанта, но не сшибла его, а прошла сквозь. Я фыркнула: не то от удивления, не то от смеха. Тут уж обернулась и повариха.

У неё выражение лица было совсем потешное: куда бежать, чтобы не поняли, что я участвовала