неизвестно где, одна-одинёшенька, во власти мужика, который ни во что не ставит женский пол… Как мне быть?

Нет, конечно, можно подчиниться… Ради Любаши.

Но разве ж я могу просто так подчиниться?

Вскинув голову, задрала нос, сказала едко:

— Я-то обед дам, но бойся, чтобы там не было крысиного яда!

И скользнула мимо к очагу.

Кашу с тушёнкой я положила ему в тарелку, стукнула ложкой о стол, отломала кусок хлеба и демонстративно ушла в комнату, где на кровати всё ещё сидела Любаша. Одна, маленькая, укутанная в одеялко. Я обняла девочку, чтобы успокоить, и спросила:

— Хочешь, мы сошьём тебе куколку?

Она подняла на меня взгляд, в глазах отразилось полное непонимание. Боже, этот ребёнок никогда даже не видел кукол?

— Куколка — это маленький человечек, — объяснила я. — Как будто бы твоя дочка будет. Ты будешь её качать, укладывать спать, кормить понарошку…

Любаша наморщила лобик, потом кивнула и снова прижалась ко мне, сама закачалась, закачала меня. Я подхватила игру:

— Да-да, именно так. Ты дашь ей имя, будешь о ней заботиться, как я забочусь о тебе. Я возьму большой кусок ткани, сверну его в виде головки, перевяжу ниточкой, а остальное будет платьем куколки… А потом мы с тобой…

— Мааррииннаа! — раздалось из кухни недовольное. Я закатила глаза и шепнула Любе:

— Твой папа…

Осеклась. Непедагогично жаловаться ребёнку на отца. Даже если он полный кретин. Когда я жила в той, прошлой жизни, мы с мужем старались не ругаться при Таше. Вообще. И если ругались, то голоса не повышали и улыбались, хотя улыбки были больше похожи на оскал. Вот и теперь я выдохнула, загоняя поглубже ненависть к Аллену, и улыбнулась Любаше:

— Он такой нервный, наверное, работа у него такая… Ты посиди, подумай, из чего будем шить куколку, а я сейчас вернусь.

Аллен съел половину тарелки и да, был недоволен. Постучал ложкой по столу и спросил грубо:

— Ты что же, всё мясо туда вбухала?

— Сколько выложил на стол, столько и вбухала, — вежливо ответила.

— Это было мясо на неделю! — рявкнул он.

— Ты бедствуешь? — фыркнула. — Голодаешь? Экономишь? Вот уж не думала! К тому же…

Хотела сказать ему про клиентку, не дождавшуюся заказа, но Аллен не дал мне продолжить, встал с угрожающим видом:

— Ты должна вести хозяйство разумно! На кого такую прорву мяса?

— На тебя. На Любашу. На меня.

— Ты собралась жрать мясо в моём доме?

— А я что, не человек⁈ — обозлилась вконец. — Может, хватит уже? Мне нельзя есть, нельзя пить, нельзя дышать?

— Именно потому что ты человек, веди себя скромнее! До чего служанки пошли строптивые, мудрость со мной!

Ха! Кто бы говорил о мудрости! Да ещё и с ним! И вообще… Поблагодарил бы, что я нечеловеческими стараниями в совершенно непривычной мне обстановке приготовила ему вкуснейший обед! Говнюк, хамло и неотёсанный болван!

— Знаешь что, — сказала я мстительным тоном, — если тебе не нравится еда, то просто не ешь. Любаша съела полную тарелку, между прочим, так что каша приготовлена была отлично. А ты поголодай немного.

И забрала его тарелку из-под носа. Аллен побагровел, потом побелел и рявкнул, как животное:

— Дура! Не тебе решать! Я тебя проучу, чтобы не думала, что ты тут командуешь!

В руке его непонятно как оказался кнут — наверное, был за поясом. Кнут. Лошадиный. Твою ж мать!

Я отпрянула, поставив тарелку на стол, и прошептала сдавленным голосом:

— Ты… меня… пороть?

Нет, это ни в какие ворота. Мир миром, смерть смертью, а никто и никогда не посмеет меня ударить! Я свободная женщина, я родилась не в этой дикости, а в демократической стране, я выросла со знанием, что у меня есть права, и теперь не стану терпеть никаких попыток отнять эти права!

Рука нащупала за спиной что-то железное. Твёрдое. Длинное. Я покрепче ухватила эту железяку и взмахнула ею:

— Ну давай, попробуй!

Аллен прищурился:

— Ударишь хозяина?

— Какой ты мне хозяин⁈ — вскинулась я. — Ты человек, у которого я служу! Ты мне должен зарплату платить, а не кнутом пороть!

— Что-о-о? Платить тебе? Может, ещё и в пояс кланяться⁈ — натурально зарычал Аллен, и я попятилась, крепко сжимая в кулаке тяжёлую железную штуку, которой вроде как принято ворошить дрова в очаге. А всё почему? Потому что у Аллена на лице выросли волосы. И даже не борода, а шерсть какая-то по всему лицу! И нос удлинился, и подбородок исчез, и вся его голова стала похожа на звериную…

Мать моя женщина!

Я брежу…

Или не брежу?

Он животное… Он человек и животное. Он… О господи, он оборотень!

Куда я попала?

Поджилки затряслись. Я никогда не понимала, где они находятся, а теперь почувствовала их: вот они, тут, под лёгкими, в животе. И трясутся вполне натурально, сжимают нутро… Я в опасности, он меня сейчас сожрёт!

— Ты жалкая человечишка, ты просто рабыня у ног оборотня, моли о прощении, пока я не разозлился окончательно!

О прощении? Да щас, два раза!

— А ну не подходи, а то как съезжу по морде! — крикнула грозно, вскинув железяку. Даже взмахнула ею, чтобы напугать. Ясен пень, я бы ничего не смогла сделать взрослому мужику, но вдруг он отступит?

Аллен отступил. Приложил ладонь ко лбу, потом к сердцу и забормотал:

— Да откуда ж ты взялась на мою голову…

— Из леса, — брякнула я, покрепче сжав своё оружие. Аллен покрутил головой, хотел что-то сказать, но промолчал. Швырнул кнут в угол и сел за стол. Буркнул:

— Тарелку дай.

Первая победа одержана, ура!

Теперь мягко будем продавливать вежливость. Ни от кого ещё не убавилось от добавления в разговор слов «спасибо» и «пожалуйста»! Вот и от Аллена не убавится. Но не сразу, не сейчас. Чуть попозже.

И вообще, кто знает, что мне уготовлено в этом мире? Может быть, таинственный Эло из колодца ещё куда-нибудь меня забросит…

При этой мысли я замерла. Нет, не надо меня никуда забрасывать! Как же тут Любаша без меня? И я, главное, как я буду без Любаши?

Но здесь, с оборотнями, призраками и говорящими животными? Да я с ума сойду. Если ещё не сошла. Скорее всего, уже, и никакой психиатр мне не поможет. Придётся выживать в моих глюках.

Со двора донеслось протяжное мычание коровы, и я снова замерла. Аллен поднял голову и спросил:

— Ты не подоила корову⁈

— Я не умею, — с достоинством ответила ему, но, похоже, его этот ответ не удовлетворил. Аллен снова разъярился, бросил ложку и крикнул:

— Так иди учись,