Прежде чем присоединиться к герилье, профессор прошел обучение на Кубе и увлекся образом Че Гевары. Образа индейца в его революционных фантазиях еще не было. Маркос и другие члены САНО были классическими герильерос, которые выбрали Чьяпас по причине его непроходимости, а не из-за обилия там несчастных, которых нужно было освобождать. Альтюссеровский марксизм и геваристский фокизм еще не сочетались с индихенизмом или мариатегизмом. Населенная индейцами-лакандонами сельва была стратегическим местом, а не колыбелью нового планетарного сознания; к тому же один из самых влиятельных латиноамериканских теологов освобождения, епископ Самуэль Руис, настраивал местные общины на борьбу за духовное и материальное спасение. Так уж вышло, что эти общины состояли из индейцев, а после падения Берлинской стены классовые требования потеряли свою актуальность, в отличие от требований культурных и идентичностных.

Эта индейская особенность, которая вначале была просто одним из элементов местного ландшафта, вскоре стала центральной осью сапатистского движения. В лакандонской сельве сошлись три очень латиноамериканских идеологических течения: геваристский фокизм, теология освобождения и мариатегистский индихенизм; индихенизм среди них в конечном итоге одержал верх. После краха коммунизма, после того ужаса и восхищения, которые были вызваны новым феноменом глобализации, появлением интернета, экономическим открытием Латинской Америки и всемирным распространением крупных брендов и стилей жизни, левые взамен марксизма выдвинули требование возвращения к земле и местной культуре. Индихенизм насаждался в трех вариантах: как идентичностное ядро, уходящее корнями в землю и противостоящее всему глобальному; как апелляция к угнетению со стороны белого и западного человека и как революционная эстетическая и культурная сила. И хотя САНО представляла собой герилью, хотя в этом качестве она вела боевые действия, сопровождавшиеся смертями, террором и перемещением населения, вскоре ее воинственный образ затмил совершенно другой: образом группы, которая борется за защиту жертв глобализации, маргинализованных, замалчиваемых. Результатом стал очень эффектный синтез эстетики, медиаарта, тьермондистских клише и ориентированного на туристов революционного перформанса. Маркос не просто делал революцию, а соединял индейские идентичность и искусство, привлекая внимание мировой общественности так, как не мог ни один латиноамериканец со времен Гарсиа Маркеса, и превращал Чьяпас в новый музей аутентичности для паломников-идеалистов со всего мира. Маркос знал, что делает: в UAM он преподавал дизайн в визуальных коммуникациях.

Но субкоманданте изобрел свой перформативный индихенизм не на пустом месте. Сочетание искусства, политики и наследия коренных народов было отнюдь не чуждо мексиканской традиции; оно существовало с 1920-х годов, а в 1960-е его обновил художник Франсиско Толедо из штата Оахака. Как и первые авангардисты, он открыл для себя доиспанское искусство в Париже – в Музее человека и Лувре. Как и они, он, увидев первобытное искусство у подножия Эйфелевой башни, почувствовал, что покидает время и погружается в измерение мифов и снов. В Европе он вспомнил фауну родной Оахаки, жаб, скорпионов и кузнечиков, ожившие тени далекого прошлого, и в результате получились картины, которые, по словам Кардоса-и-Арагона, «выглядели как грезы очень старого ребенка»[482]. В них были новизна не виданного прежде и тяжесть существующего вечно.

Толедо был последним офранцуженным художником, последним наследником того авангарда, для которого модерное не равнялось попу, хеппенингу или концептуализму янки, а скорее культурным и человеческим тайнам сюрреализма. Толедо был наследником Тамайо, и Пас наверняка приобщил бы его к сюрреалистической традиции в каком-нибудь эссе, если бы они не рассорились. Поэт увез художника в Париж, не подозревая, что в итоге Толедо завоюет сердце его возлюбленной Боны Тибертелли и в 1966 году увезет ее к себе в Хучитан, штат Оахака. Художник был там во время резни в Тлателолько, и в знак солидарности со студентами он отменил выставку, которую собирался открыть в монастыре Санто-Доминго. Этот жест побудил нескольких преследуемых молодых людей искать убежища в Хучитане. Одна из них, поэтесса и антрополог Элиса Рамирес, в итоге прожила с Толедо одиннадцать лет. И именно она, как рассказывает Оливье Дебруаз, склонила художника к политике.

Четыре года спустя, в 1972-м, они основали Дом культуры Хучитана – место для спасения сапотекского фольклора, традиций и языка; инициативу, напоминавшую салон Панчо Фьерро в Лиме. Здесь зародилось не только культурное движение, двигателем которого стали индейский поэт Макарио Матус и культурный журнал «Треснувшая игуана»; возникло и политическое движение, соединившее левые идеи и чаяния коренного населения. Смешав Че и Ленина с культурой сапотеков, они мобилизовали местное население и превратили их фольклор и язык в политические инструменты. То, что происходило в Европе и США с движениями феминисток, чернокожих и ***, в Мексике происходило с сапотеками: их идентичность оказалась политизирована. И с огромным успехом, потому что в конце десятилетия это движение выросло в политическую партию – Коалицию рабочих, крестьян и студентов Перешейка (COCEI), – а в 1981 году оно участвовало в муниципальных выборах и добилось исторических результатов: впервые в истории PRI проиграла муниципальные выборы и была вынуждена передать власть левой индихенистской партии.

Конечно, только на время, потому что шестеренки PRI тут же закрутились, чтобы признать результаты выборов недействительными. В июле 1983 года между сторонниками COCEI и PRI произошло большое столкновение, закончившееся двумя смертями. Нападали даже на Толедо. Беспорядки позволили палате депутатов Оахаки отозвать юридическое признание мэра и назначить новые выборы, которые на этот раз, как и ожидалось, выиграла PRI. После этого Хучитан стал местом паломничества художников и интеллектуалов, поддерживавших COCEI и сапотеков. Казалось, то было предвестие или репетиция событий, которые произошли неподалеку одиннадцать лет спустя, когда, к удивлению Мексики и всего мира, из ниоткуда появилась САНО.

1 января 1994 года, в день, когда должно было вступить в силу соглашение о свободной торговле между Мексикой, США и Канадой и когда этап партизанской борьбы на континенте уже стал историей, САНО с оружием в руках захватила несколько муниципалитетов штата Чьяпас. Это был какой-то анахронизм, партизанское движение в стиле 1960-х годов. Но затем последовал мировой медийный шум вокруг появления сапатистов, и все изменилось. 2 января Маркос обнародовал Первую декларацию Лакандонской сельвы – текст, в котором он отбросил марксизм и попытался апроприировать наследие Мексиканской революции, конституцию и национальные символы. Он нападал на PRI, называя ее лидеров «предателями», и говорил о демократизации страны. Он ни разу не упомянул коренное население, потому что в действительности индейские народы не были частью его идеологического дискурса. Гимн сапатистов упоминал крестьян, рабочих и народ, но об индейцах в нем ничего не говорилось.

Потом, однако, пресса и епархия Сан-Кристобаля стали настаивать на индейском характере восстания. 4 января в интервью итальянской газете «Унита» Маркос заявил, что руководящий комитет герильи состоит из индейцев различных этнических групп. Два дня спустя он назвал их «нашими братьями-индейцами» и открыто осудил пренебрежительное отношение к ним. 6 января того же года президент Салинас де Гортари выступил по телевидению, чтобы опровергнуть слухи: нет, сказал