снова становилась неизбежной системой. В 1990 году происходило то же, что произошло в 1945-м. Если конец Второй мировой войны заставил не мытьем, так катаньем приспособиться к этой системе фашизм, то падение Берлинской стены сделало то же самое с коммунизмом.

Подходил конец восстаниям, вооруженной пропаганде, похищениям дипломатов, беретам и автоматам Калашникова. Это, конечно, не значило отказа от идей и целей; они могли оставаться нетронутыми, как остались нетронутыми идеи Перона, мутировавшего в демократа. Это значило, что должны были полностью измениться средства и стратегии. Отдавать предпочтение следовало не партизанскому очагу, а социальной мобилизации; движения должны были определить себя не как революционные левые, а как «трансформирующиеся левые»; они должны были перестать говорить о диктатуре пролетариата, заменив ее демократией. Темы, обсуждавшиеся на 1-м Форуме, отражали эту эволюцию: «изменения в мировом порядке и их значение для Латинской Америки», «баланс борьбы за демократию и социализм на континенте», «стратегические проблемы борьбы за социализм»[481]. Споры об идеологических нюансах и увлечение левой символикой вроде образов Че, поднятого кулака, серпа и молота подошли к концу; из Сан-Паулу левые разъехались защитниками демократии. Они перестали бороться с ней или отдавать ее буржуазии, вместо этого они ее приспособили, чтобы апроприировать. В итоговой декларации участники той первой встречи переопределили новую левую в следующих выражениях: «Для нас свободное, суверенное и справедливое общество, к которому мы стремимся, и социализм являются самой подлинной демократией и самой глубокой справедливостью для народов. Поэтому мы отвергаем любые попытки воспользоваться кризисом в Восточной Европе ради поощрения реставрации капитализма, ради отмены социальных достижений и прав или ради разжигания иллюзий о мнимых преимуществах либерализма и капитализма».

Левые, которые после обращения Кубы в коммунизм стали просоветскими марксистами, вернулись к националистическим, народным, нуэстроамериканистским и антиимпериалистическим истокам и даже добавили к ним гендерные и этнические требования. Их главным врагом стал уже не прямой интервенционизм янки силами ЦРУ или морской пехоты, а неолиберализм – комплекс экономических мер, к которым вынуждены были обратиться некоторые латиноамериканские страны, чтобы отыграть экономический провал этатистских мер 1970-х годов. Так как за рефинансированием внешнего долга и за навязыванием экономических реформ, уменьшавших роль государства и либерализовавших рынки, стояли Всемирный банк и Международный валютный фонд, неолиберализм стал для латиноамериканских левых новым дьяволом. Для них он представлял собой просто механизм господства, который заставлял латиноамериканские страны поддаваться давлению и соглашаться на компромиссы, приковывавшие их к экономическим принципам США. Они умалчивали о том, что инфляционный и долговой кризисы 1980-х годов требовали срочных мер и что эта срочность ограничивала возможности латиноамериканских лидеров. Доказательство этого – тот факт, что первыми неолиберальные меры приняли не либералы, не защитники капитализма и даже не демократы. Это сделали противоположные им фигуры – националисты правого и левого толка: в Чили – фашист Пиночет; в Боливии – националист Пас Эстенссоро; в Мексике – приист Карлос Салинас де Гортари; в Аргентине – перонист Карлос Менем; в Перу – авторитарный популист Альберто Фухимори.

Неолиберализм стал рабочей лошадкой, несмотря на то, что сам основатель Форума Лула, став президентом, уважал либеральное наследие социал-демократа Фернанду Энрики Кардозу. Как пишет Майкл Рид в книге «Забытый континент», даже если Лула и произносил пламенные речи, то как только дошло до дела, он договорился с Кардозу проводить ответственную фискальную и монетарную политику – таково было условие, выдвинутое МВФ для получения кредита. Таким образом, Форум Сан-Паулу отнюдь не был однородным блоком тоталитарных левых. По крайней мере в первое десятилетие его существования напряженность между демократами и революционерами породила множество расколов, которые едва не разорвали эти съезды на части. Не все были готовы принять демократические правила игры, и все же именно таков был самый важный результат форума: он демократизировал левых в целом. По стратегическим причинам он заставил их отказаться от старой антидемократической риторики и навязал им обязательство добиваться народного волеизъявления. Самым заметным его итогом стало то, что Кастро перестал быть для левых примером; теперь они должны были учиться у настоящего мастера – Хуана Доминго Перона. Кто бы мог подумать. Инициатива Кастро закрепила за ним место неприкосновенного символа народного американизма, но в конечном счете показала, что не он, а именно аргентинец мог запустить левых в мир, который относился к коммунизму с отвращением и ужасом. Отвергнув пример Кубы и скопировав пример Перона, с 1999 года левые лидеры начали добираться до президентских постов в Латинской Америке; некоторые из них занимали их на неопределенный срок или, по крайней мере, пытались это сделать.

Стратегия Форума Сан-Паулу смешивала зерна с плевелами, и то, что демократические левые не осудили ее, решили действовать единым блоком, не порицая злоупотреблений популистов, и принять лидеров, в итоге разрушивших демократию в своих странах, было их большой ошибкой. Это нежелание критиковать экстремизм в собственном лагере отдалило латиноамериканских левых от европейской социал-демократии и создало идеальные условия для поляризации последнего десятилетия. Левые, склонные или толерантные к популизму, действовали континентальным блоком и противостояли правым, которые с начала 1990-х годов, со времен Альберто Фухимори, приобрели те же пороки демагогов и ту же популистскую экзальтацию. В этом контексте прошло совсем немного времени, и традиционные партии взорвались. Латиноамериканская социал-демократия, как и либеральный центр, практически исчезла, и все внимание оказалось приковано к левым националистам, народникам, идентитариям и блюстителям справедливости, решившим освободить континент от старого зла международного капитализма, колониализма и традиционных элит, а также к правым сторонникам жесткой руки, патриотам, экономицистам и спасителям отечества, боровшимся со столь абстрактными и страшными пугалами, как кастрочавизм. Произошел возврат к прошлому, к противостоянию левых и правых ариэлистов, к войне между национал-популистами и национал-авторитаристами, которая полностью подрывала социальное общежитие.

Сан-Кристобаль-де-лас-Касас, 1994: неосапатизм и глобализация идентичности

Падение Берлинской стены застало врасплох и одну из последних латиноамериканских герилий, которая в это время подготавливалась в джунглях Чьяпаса. Сапатистская армия национального освобождения (САНО) скрывалась на юге Мексики уже шесть лет и до сих пор не предпринимала никаких вооруженных действий или пропагандистских акций, чтобы не извещать правительство о своем существовании. Более того, мало кто в Мексике мог предположить, что какая-либо из революционных групп, возникших с 1968 года после резни в Тлателолько, пережила 1990-й, – но они смогли. В 1983-м в состав САНО вошли и обосновались в Чьяпасе некоторые члены Сил национального освобождения (FLN), старой герильи, которая к середине 1970-х годов практически развалилась. В конечном итоге эту группу возглавил опьяненный идеями Альтюссера и Фуко молодой философ, который вступил в FLN, будучи профессором Автономного университета Столичного региона (UAM). Его звали Рафаэль Себастьян Гильен, но весь мир узнал его как субкоманданте Маркоса. Не команданте Сегундо или команданте Зеро.