он, не было никакого восстания индейского населения, это была просто агрессивная группировка. Безрезультатно: весь мир уже видел под пасамонтанами революционеров образы индейцев, угнетаемых белыми колонизаторами.

13 января Маркос обратился к Биллу Клинтону с письмом, в котором выражал недовольство тем, что экономическая помощь, которую тот направлял Мексике, использовалась правительством для убийства чьяпасских индейцев. К апрелю Маркос уже сам стал индейцем. Он писал, используя синтаксис коренных народов, и наполнял тексты мифологическими аллюзиями. Он говорил о «нас, безымянных и безликих» и составлял обширные таксономии жертв и угнетенных: «Самопровозглашенные „профессионалы надежды“, те, кто смертен как никогда […] мы, кто с гор […] лишенные истории, не имеющие родины и завтрашнего дня […] люди долгой ночи презрения»[483]. За несколько недель свершилось чудо. Маркос перестал быть реинкарнацией Че Гевары и стал голосом безгласных. Даже больше – защитником всех меньшинств в истории человечества, которые могли посчитать себя дискриминированными или угнетенными. Речь не шла уже о марксизме или коммунизме; речь шла о восстании жертв против угнетателей. Старый индихенизм был жив как никогда, но уже не благодаря картинам Сабогаля или Хулии Кодесидо, не благодаря романам Сиро Алегрии или Хорхе Икасы, а благодаря созданному Маркосом tableau vivant[484], противостоять которому любитель экзотики из Европы или США попросту не мог. Неосапатистское восстание было новой версией авангарда XX века, которая способствовала возрождению старой одержимости латиноамериканской идентичностью. Более того, оно поймало попутный ветер в интеллектуальной жизни: глобализация размывала границы стран, и англосаксонские академии реагировали на это, продвигая мультикультурализм и его производные: потребность в признании, коммунитаризм, этику аутентичности, чувство принадлежности, конец западного канона, постколониализм, критику универсалистских претензий либерализма и просвещенческой мысли. Еще до восстания в Чьяпасе Чарльз Тейлор опубликовал эссе «Мультикультурализм и „политика признания“», в котором говорил о том, что необходимо привлекать внимание к исключенным, а Роберт Хьюз понял, что грядет, что отныне станет главной темой дискуссий в США: искушение идентичностных меньшинств позицией жертвы. Дискуссия уже началась, не хватало только перформанса, в котором можно было бы выразить новые философские и социологические концепции, и восстание Маркоса дало миру то, чего он так ждал: латиноамериканский пример миноритарной, маргинализированной и затерянной в беднейшем регионе Мексики идентичности.

Субкоманданте Маркос был очень проницателен и прекрасно понимал, что происходит. Взяв на вооружение индихенистский дискурс, вскоре он обратил внимание на вечного врага левых – международный капитализм, но вменял ему в вину уже не то зло, которое обличал еще Маркс, а нечто другое: гомогенизацию мира, уничтожение различий и макдоналдизацию обществ – другими словами, он взялся за борьбу скорее культурную, чем идеологическую, которой занимались и такие художники, как Толедо. В начале 1996 года, когда Чьяпас уже сменил Гавану и Манагуа в качестве Мекки революционного туризма, Маркос начал кампанию против самого главного врага Форума Сан-Паулу – неолиберализма. В его ранних работах, написанных в 1994 и 1995 годах, этот термин почти не фигурировал, но с 1996-го он стал его постоянной мишенью, почти единственным, что волновало Маркоса. Неолиберализм позволил ему соединить традиционную борьбу левых с его новым знаменем. Теперь боролись друг с другом не просто капитализм и социализм; борьбу вели «модерная смерть против жизни предков, неолиберализм против неосапатизма»[485], не больше и не меньше.

В июле 1996 года Маркос организовал Первую межконтинентальную встречу за человечество и против неолиберализма. В приветственной речи он заявил, что его цель заключается уже не в том, чтобы изменить реальность, а в том, чтобы «создать новый мир». А затем, проявив поэтический талант, он сказал нечто, что возымело неожиданные последствия для левых всего мира в будущем. За маской сапатистов скрываются не только индейцы Чьяпаса, сказал он, «за ней находимся вы. […] / Те же исключенные. / Те же нетерпимые. / Те же преследуемые. / Мы – это те же вы»[486]. Он имел в виду замалчиваемых женщин, ***, презираемую молодежь, избиваемых мигрантов, унижаемых рабочих, лишенных свободы политических заключенных. Любой, кто мог сказать, что с ним дурно обошлись, что он стал жертвой или что он пострадал от столкновения с грубой стороной капитализма, был неосапатистом, потому что его (или ее) врагами тоже были неолиберализм и глобализация. Не обязательно быть майя из Чьяпаса – можно быть молодым итальянцем, безработным испанцем, третируемой немкой, французским фермером, конкурирующим с импортными товарами: все они были жертвами одного и того же зла, одной и той же «глобализации безнадежности».

Пропагандистский успех Маркоса сделал его герилью предметом всех общественных дискуссий. Если в начале 1960-х художники учились у герильерос, как проводить трансгрессивные художественные акции, то теперь герильерос учились у художников, как эстетизировать восстание и превращать его в медийное зрелище. Предсказуемым образом левые интеллектуалы были в восторге. Но не только они. Восстание индихенистов с его авангардным обновлением архаики нашло отклик у Октавио Паса, который заинтересовался Маркосом и его текстами, а в 1995 году опубликовал подписанное другими интеллектуалами послание, призывавшее того сложить оружие. В том же году субкоманданте созвал референдум, на котором миллион человек попросили его преобразовать САНО в политическую партию и активно участвовать в общественной жизни. Маркос упустил эти возможности, словно понимал в глубине души, что искусство политики имеет ограничения. Перформанс мог привлечь внимание к проблеме, мог заставить власти заняться ее решением, мог принести художнику-герильеро мировую славу. Но на этом все и заканчивалось. Неосапатизм исчерпался инсценировкой протеста, общественным маршем и фотографиями с иностранными знаменитостями. У Маркоса не было политических предложений для Мексики. А если и были, то он не воспользовался множеством имевшихся у него возможностей поддержать их политическими действиями. Как и индихенистам 1930–1940-х годов, ему удалось выдвинуть на первый план индейца и вновь сделать его предметом искусства и политики, но после этого Маркос стал постепенно исчезать со сцены, пока не пропал совсем.

Если в Мексике его достижения ограничились включением индейцев в политическую повестку и появлением Чьяпаса на туристической карте, то за границей произошло нечто совершенно иное. Состоявшаяся в 1996 году встреча неосапатистов собрала в Мексике левую молодежь со всей Европы. Домой она вернулась экзальтированной, ненавидя глобализацию, но используя ее возможности для поддержания связей и продолжения дискуссий. В 1997 году они встретились снова, на этот раз в Испании, где антиглобалистский дискурс подхватили неосапатисты из стран первого мира. В 1998 году в Женеве возникло Народное глобальное действие, а в городах Европы молодые люди ввели в моду первобытные прически и развесили плакаты с лозунгом Маркоса «Другой мир возможен». С 1999 года они начали организовывать крупные антиглобалистские демонстрации в Сиэтле, Вашингтоне, Бангкоке, Праге и Генуе. Что особенно важно, один из множества революционных туристов, проезжавших через Чьяпас, понял, что самое интересное в Маркосе – это не защита индейцев, а то, как он работает с международными СМИ. В