движения FIRMES, выросшего вокруг журнала «Альтернатива». Он так и не сделал шага, подобно Варгасу Льосе, в активную политику, но стал влиятельной, порой неудобной фигурой в общественной жизни Колумбии. Весьма симптоматично и то, что Гарсиа Маркес, внимательно следивший за событиями мировой политики, не проявлял особого интереса к новым латиноамериканским радикально-левым движениям. Как отмечает Рафаэль Рохас, Гарсиа Маркес так и не установил связей с Форумом Сан-Паулу 1990 года и не выражал доверия популистским процессам 2000-х. Высказавшись в поддержку Уго Чавеса в интервью, которое тот дал ему незадолго до своей инаугурации в 1999 году, он был осторожен. Гарсиа Маркес сказал, что знает двух Чавесов: один мог спасти свою страну, другой – обречь ее на деспотизм.

С течением времени радикализм Гарсиа Маркеса также смягчился. Возможно, он осознал, что в Латинской Америке не было и никогда не будет рода, обреченного на одиночество или любое другое зло. Были лишь упрямцы: люди, готовые творить чудеса при помощи бесполезных идей; люди, готовые считать проблемы не коллективным делом, требующим коллективных преобразований, а результатом деятельности нечистых на руку коррупционеров, которых необходимо уничтожить. Дело, конечно, в том, что упрямство – одна из основных тем его литературы; упрямцами являются в большинстве своем его герои, от Боливара до Флорентино Арисы; упрямцами были и политики, с которыми он лучше всего ладил. Несомненно, однако, что и в упрямстве полковника, который ждет никак не приходящего письма; и в решимости полковника Аурелиано Буэндиа выиграть войну, которую он постоянно проигрывает; и в человеке, который не прочь прождать всю жизнь, чтобы влюбить в себя любимую женщину, есть нечто достойное, а в случае Гарсиа Маркеса – и эстетически великолепное. Ожидание и упрямство – добродетели в мире Гарсиа Маркеса, и, возможно, именно поэтому бесплодная и абсолютная решимость Фиделя Кастро, величайшего упрямца в американской истории, так его тронула. Вопрос заключался в том, работает ли то, что является достоинством в романах, в реальности. Должна ли Латинская Америка быть столь же упрямой, должна ли она и дальше искать оригинальные ответы на все свои проблемы, должна ли она продолжать экспериментировать с левыми и правыми версиями национализма? Варгас Льоса твердо сказал бы «нет», а вот Гарсиа Маркес…

До 1980-х он, вероятно, сказал бы «да», но начиная с 1990-х – возможно, что и «нет». Левый популизм, идентичностный и националистический, демагогический и высокопарный, возможно, оказался бы для него неприемлемым, как он оказался неприемлемым для самого левого президента Колумбии последних десятилетий XX века – Эрнесто Сампера. К началу 1990-х годов Гарсиа Маркес был ближе к Биллу Клинтону, чем к любому латиноамериканскому каудильо. Он нанес империи ответный удар, покорив силой прозы и фантазии, а не оружия и денег Белый дом, североамериканских ученых, Опру Уинфри и широкую общественность. Долг был возвращен. Может быть, теперь Латинская Америка могла взглянуть на Америку саксонскую с симпатией.

Сан-Паулу, 1990:в Латинской Америке завершается революционный цикл, а левые переизобретают себя

Самым очевидным доказательством упрямства Кастро является то, что он верил или делал вид, что верит, будто падение Берлинской стены, распад СССР и открытие России и Китая для капитализма не имеют к Кубе никакого отношения. Пока все страны коммунистического блока с радостью и ликованием возвращали себе свободу, режим Кастро все прикидывал, стараясь понять, сможет ли он выжить без рублевых вливаний от заморского спонсора. Было очевидно, что, отключившись от советского кислорода, Куба задохнется, но вместо того, чтобы сделать то, что делали страны Азии и Восточной Европы, – отказаться от идеологии, спуститься на землю и провести реформы, чтобы адаптировать правительство и экономику к посткоммунистическому миру, – Кастро выбросил свою страну на мель самой серой утопии XX века. Более чем для половины человечества столетие – по крайней мере, его идеологические иллюзии и оправдания тоталитаризма – закончилось в 1989 году, но не для Кастро. Проникнутый старой латинской враждебностью ко всему саксонскому, он отказался оставить холодную войну позади и вместо того, чтобы приспособить Кубу к требованиям момента, стал искать, на какую страну, кроме СССР, переложить ответственность за поддержание своей революции на плаву. Кастро превращал Кубу в музей неосуществленных грез и источенных молью символов, за которым кто-то должен был присматривать и финансировать.

Этого нового мецената уже нельзя было соблазнить песнями о коммунизме, но, возможно, при должной удаче получилось бы сделать это песнями об американизме, которые вплоть до 1950-х годов сподвигли на борьбу столько движений, включая его собственную революцию. На протяжении 1980-х Латинская Америка избавлялась от чудовищных ультраправых диктатур – последняя, пиночетовская, пала в 1990-м – и по простой логике маятника в некоторых странах для левых открывались новые возможности. В Бразилии, например, Луис Инасиу Лула да Силва, молодой профсоюзный деятель, неизвестный остальному континенту, но очень популярный в Бразилии, вот-вот должен был победить на президентских выборах 1989 года. Лула был рабочим-металлургом, при работе с тяжелым оборудованием он потерял левый мизинец. Он был членом Партии трудящихся (PT), сформированной в 1980 году профсоюзными деятелями, к которой присоединились всевозможные левые, включая троцкистов Мариу Педрозы – старого революционера, который поддерживал неоконкретное искусство и руководил Биеннале Сан-Паулу. Хотя PT была партией антисталинистской, она воплощала собой радикализм 1970-х годов. Она проводила этатистскую политику и грозила массовыми национализациями, а ее лидер был самозабвенным поклонником Кастро. Для кубинского лидера фигура Лулы была очень соблазнительна. То был первый рабочий, который мог стать президентом, а еще он обладал огромной харизмой и удивительной смелостью. Когда в конце десятилетия Кастро встретился с ним на Кубе, у него не осталось сомнений: Лула – именно тот человек, который призван помочь ему переориентировать латиноамериканских левых и запустить их в новый мир, осиротевший после кончины СССР.

На той кубинской встрече родилась идея организовать конгресс левых партий и движений. Кастро, а может быть и не только ему, это решение было продиктовано инстинктом выживания. Все левые, от демократических до революционных, ощутили необходимость встретиться и обсудить будущее, если оно еще имелось, в мире, без ностальгии прощавшемся с коммунизмом. Ответ не заставил долго себя ждать. В июле 1990 года сорок восемь делегаций из четырнадцати стран, представлявших широкий спектр политических идеологий левее социал-демократии, встретились на 1-м Форуме Сан-Паулу. Некоторые из этих партий или движений были прекрасно приспособлены к избирательным процессам, как, например, сама PT; другие же оставались неразрывно связанными с герильями или рассматривали возможность вооруженного прихода к власти. Спектр варьировался от уругвайского Широкого фронта, мексиканской Партии демократической революции Куаутемока Карденаса, Социалистической партии Чили и MAS Теодоро Петкоффа до таких экстремистских организаций, как чилийская MIR. Все они должны были завершить революционный цикл, начатый Кубинской революцией, и адаптироваться к новому мировому порядку, в котором демократия