при таком радикализме противника можно смириться с умеренностью; как при титанической задаче вывести страну из отсталости не увязнуть в реформах и процедурах. Все эти оговорки заставляли демократа выглядеть ничтожеством без мозгов и яиц, если не жалким буржуа, которого интересуют только свои карман и интересы при сохранении статус-кво. На континенте революционеров и реакционеров демократия воспринималась как устаревшая или импортированная система, несовместимая с латиноамериканскими расой и реалиями. Многим казалось, что для наших нужд больше подходит вертикально ориентированная власть каудильо вроде Кастро или Торрихоса – насаждающих справедливость проводников модернизации, которые, используя моральные, а не материальные стимулы, апеллируя к иррациональному волюнтаризму и неоспоримым приказам, изменят облик стран. Да, фантазии этих провидцев дали Панамский канал, но не более того. Кастро был неутомимым фантазером, чьи прометеевские видения оставляли после себя лишь разочарование и разруху. В 1970 году он мобилизовал всю страну, чтобы за сезон собрать невиданный урожай десять миллионов тонн сахара – стремление к этой неправдоподобно высокой цифре замедлило развитие других секторов экономики и так и не увенчалось успехом. Кастро мечтал о невозможных гибридах различных пород коров, которые будут производить молочные реки и камамбер лучше того, что делают во Франции. Он преобразовал сельскохозяйственный ландшафт Кубы, основываясь на так и не сбывшихся интуициях и предположениях. Его энтузиазма хватало, чтобы переориентировать остров на рыбную промышленность, атомную энергетику, разведение устриц или любую другую идею. Но чем больше фантазировал Кастро, тем хуже становилось Кубе.

Все это мегаломанское безумие терпели до тех пор, пока за контрреволюционные стихи не посадили в тюрьму Эберто Падилью. После этого терпеть стало невозможно. Стало очевидно, что Кастро очень плохо умел сажать кофе и очень хорошо – жучки, а Куба стала враждебным местом для любого, кто смеялся над его бреднями в духе Хосе Аркадио Буэндиа или хотел говорить свободно. Праздник закончился: Куба стала еще одной провалившейся утопией, и уже не из-за комаров, а из-за безумной борьбы Кастро со свободой. Пришло время оглянуться, оценить беспорядок и исправить положение. Для такого писателя, как Марио Варгас Льоса, это означало выйти из-под влияния Сартра, сильнее всех вдохновлявшего его в юности, и переоценить тексты Камю, гораздо более умеренного и критически относившегося к революционной экзальтации. «Современный опыт, – писал он в 1975 году, – показывает нам, что отделять борьбу против голода, эксплуатации и колониализма от борьбы за свободу и достоинство личности так же самоубийственно и абсурдно, как отделять идею свободы от истинной справедливости»[472]. Не без сомнений и душевных терзаний Варгас Льоса начал понимать, что идеалов, которые он всегда защищал, – свободы творчества и самовыражения, а также модерности, несущей справедливость и экономическое процветание, – можно добиваться и без левых революций или радикальных насильственных преобразований.

Перуанский писатель стал демократом как раз в то время, когда Гарсиа Маркес основал левый журнал «Альтернатива», который стал предлогом для того, чтобы вновь сблизиться с латиноамериканскими революциями. Первой хроникой, которую Маркес опубликовал в этом журнале, стал репортаж 1974 года «Чили, переворот и гринго», в котором очень явно проявилось презрение левого интеллектуала к демократии. В статье осуждаются все препятствия, которые гринго поставили на пути Альенде до и после того, как он попал во дворец Ла Монеда, и тысячи подлостей, приведших в итоге к его гибели. Гарсиа Маркес нарисовал идеальную картину распутья, на котором оказался Альенде. Чилийский президент, по его словам, был демократом, который хотел совершить революцию в Чили с помощью голосов избирателей, и революционером, который не желал преступать законность. Гарсиа Маркес добавлял: «Опыт слишком поздно научил его, что для того, чтобы изменить систему, обладать нужно не правительством, но властью»[473].

В этой фразе заключалось его представление о том, что есть политика и каковы ее цели. Правительство с его институтами, легализмом, способами урегулирования противоречий и претворения законов в жизнь было препятствием, а не инструментом реальных перемен. Жертвенничество Альенде было бесплодной глупостью, потому что бессмысленно было погибать, «пулями защищая анахроничную нелепицу буржуазного права», или, как добавил Гарсиа Маркес, «изъеденную молью атрибутику дерьмовой системы, которую он намеревался ликвидировать, не сделав ни одного выстрела»[474]. Мораль хроники заключалась в том, что Альенде растратил свое время и свою жизнь на уважение к демократическим формам, не понимая, в отличие от Кастро или Торрихоса, что реальность можно изменить только с помощью власти.

Именно в те годы стали проявляться идеологические разногласия между Варгасом Льосой и Гарсиа Маркесом, а иллюстрацией этих противоречий стали их взгляды на Торрихоса. Колумбийский писатель был его близким другом, вероятно потому, что видел в панамском диктаторе пример тех левых, которые приходились ему по душе: неидеологизированных, антиимпериалистических, упрямых и убежденных, карибских и мундоновских; а также потому, что Торрихос, в отличие от Альенде, стремился не к правительству, а к власти. Для Варгаса Льосы, напротив, Торрихос представлял собой нечто иное. Перед тем как погибнуть в самолете, панамский каудильо дал ему интервью в одном из тех сельских имений, куда он сбегал, чтобы встретиться с министрами или напиться со случайными гостями. Перуанец тоже был впечатлен проницательным военным, которому удалось вернуть Панамский канал. Но в хронике их встречи он пишет: «Уже через несколько секунд общения с ним я понял, что, несмотря на его огромную жизненную силу и переполнявшую меня симпатию, он не относится к тому типу личности, который я больше всего ценю среди политиков […]. Он принадлежал к типу харизматического вождя, провиденциального лидера, истинного „каудильо“, сына природы, неудержимого героя, который превыше всего и всех»[475]. Варгас Льоса испытывал отвращение к власти и защищал правительство; Гарсиа Маркес же и дальше презирал буржуазного политика и отдавал предпочтение теллурическому лидеру.

Пока Варгас Льоса становился демократом, а Гарсиа Маркес – торрихистом и кастристом, Борхес с недоумением наблюдал за тем, как генерал Перон вновь побеждал на всенародных выборах 1973 года. До этого момента аргентинский поэт, при всем своем скептицизме, оставался демократом. Но если перонизм вновь смог околдовать его соотечественников и привести к власти не только вождя, но и любительницу астрологии (в качестве вице-президента), значит, с демократией что-то не так. Она бесполезна. Она не решает политические проблемы, а создает их. Прибегать к ней столь же абсурдно и анахронично, как пользоваться отверткой для замены лампочки или калькулятором, чтобы открыть кокосовый орех. Математические или художественные задачи не решить, советуясь с народом или дожидаясь мнения большинства. Что за глупая иллюзия заставила нас поверить, будто политические проблемы чем-то от них отличаются? Почему мы решили, что большинство может правильно выбирать правителей, если претенденты представляют собой искусных трубадуров популистской демагогии? Борхес сдался. Он больше не