в цели – модернизация, развитие, – а в методах и сроках. В своей нобелевской речи «Одиночество Латинской Америки» Гарсиа Маркес призвал европейскую публику, интеллектуалов и политиков, быть к нам терпеливыми. Короче говоря, вот что он хотел сказать: проецирование на нас европейских ожиданий, европейских политических решений, европейской шкалы ценностей и европейских непосредственных целей привело к непониманию и дистанции; к одиночеству Латинской Америки. «Поиск нашей собственной идентичности для нас так же труден и кровав, каким он был для них, – сказал Гарсиа Маркес. – Лондону потребовалось триста лет, чтобы построить первую стену, и еще триста, чтобы обзавестись епископом». Что он хотел сказать этими намеками? Что мы хотим того же и что мы к этому придем. Наши латиноамериканские «замыслы» могли стремиться стать «западным стремлением», полностью интегрированным в мир, но в свое время, на свой манер, своим образом и со своим национальным характером: все это вполне могло показаться европейцам неадекватным, но оно должно быть нашим. «Не старайтесь сделать нас похожими на вас и не требуйте, чтобы мы сделали за двадцать лет то, что вы так плохо делали целых два тысячелетия, – повторил он семь лет спустя в романе «Генерал в своем лабиринте». – Сделайте милость, черт вас возьми, дайте нам спокойно пройти наше средневековье!»[479]

В этом заключалось еще одно, возможно самое большое, настоящее, различие между Гарсиа Маркесом и Варгасом Льосой; возможно, именно здесь крылось политическое расхождение, которое не только разделило их пути, но и сформировало два разных способа понимания места Латинской Америки в мире. Из-за его жизненного опыта; из-за того, что он страдал от насилия со стороны авторитарного отца; из-за того, что он был вынужден учиться в военном училище, чтобы оно покончило с его литературными наклонностями и сделало из него мужчину; из-за того, что он родился в Перу в 1936 году и пережил диктатуры Оскара Бенавидеса, Мануэля Прадо, Мануэля Одриа, Рикардо Переса Годоя, Николаса Линдлея, Хуана Веласко Альварадо, Франсиско Моралеса Бермудеса и Альберто Фухимори, никого эти слова не могли возмутить сильнее, чем Марио Варгаса Льосу. Авторитаризм, патернализм, каудильизм и твердая рука могут быть чем угодно – следствием нашего национального характера, осадком нашей истории, нашим «особым методом», чем угодно, – но уж точно не приговором, который Латинская Америка должна смиренно переносить по причине своей молодости. Ни Торрихос, ни Кастро, ни Веласко Альварадо, ни Одриа, ни Трухильо, ни Видела. Никаких хтонических национальных лидеров, ищущих истинно американскую форму правления. Варгас Льоса ее не принимал и принимать не хотел. Он критиковал эту идею или убеждение с самого начала литературной карьеры. Более того, она была в центре его интересов, из нее вырос его талант, она была величайшим из его литературных демонов. Она присутствовала в «Городе и псах», в его эссе о Батае и литературной трансгрессии, в его инвективах против советского авторитаризма 1960-х годов, в его осуждении всех латиноамериканских диктатур – Кастро и Виделы, Пиночета и Чавеса, PRI и Фухимори, – в его отвращении к национализму и идее национального характера, оправдывающей фигуру хтонического касика, защитника флага и патриотического куплета.

Эти социальные явления и эта правящая фауна, несомненно, были частью Латинской Америки, но они не исчерпывали и не определяли ее, и уж тем более они не записаны в ДНК национального характера и не являются плодом некой особости, которую нужно понимать и терпеть. На неизбежность, приписываемую Гарсиа Маркесом определенным процессам, через которые должны пройти молодые страны, Варгас Льоса ответил тезисом об эффективности либеральных институтов в других странах. Не обязательно ждать триста лет, как заявлял Гарсиа Маркес в Стокгольме. Демократия – это инструмент, который может возникнуть в любом месте, ведь она апеллирует к универсальной человеческой интуиции, которая присутствует как в Европе, так и в Перу или Колумбии: стремлению к свободе. Если Латинская Америка переживает средневековье, то мы должны совершить скачок в настоящее сейчас, срочно, без промедления, избавив себя от ужасного чередования монархий, феодализма и тоталитаризма. Иными словами, мы не одиноки, нам не нужно изобретать колесо. Мы можем посмотреть, какие социальные и экономические эксперименты сработали в других странах, и импортировать их, не опасаясь, что они испортят нашу душу или культуру. И нет, речь не о том, чтобы просить остальной мир потерпеть. Напротив, он должен вмешаться, осудить бесчинства диктаторов, произвол популистов и рецидивы бесполезных идей.

По Варгасу Льосе, нет никаких причин не стремиться к демократическому устройству самых мирных и развитых стран и никакие особенности национального характера или исторические процессы, будь то колониальная история или империализм янки, не могут оправдать губящий свободу произвол или иные моральные перспективы, кроме просвещенного универсализма и прав человека. Национальная идентичность, на которую всегда ссылались для объяснения культурной инерции, сдерживавшей переход к модерности, больше не может быть тузом в рукаве любого начинающего деспота. Нищета, авторитаризм, диктатура и насилие – не неизбежность, навязанная историей или культурными особенностями. Они – результат реакционных и устаревших идей, а также отсутствия легитимности либеральных идей на континенте с 1920-х годов. Альтернатива для латиноамериканских стран, сказал Варгас Льоса в 1987 году, заключается в том, чтобы вести «борьбу за развитие, соединив свою историческую судьбу с судьбой того, частью чего они в действительности всегда были: либерально-демократического Запада»[480].

Латинская Америка оказалась на распутье. Один путь, предложенный Варгасом Льосой, предполагал интеграцию с Западом, рынками, торговлей, интеллектуальными дискуссиями, научным развитием и универсальными гуманитарными и демократическими принципами. Гарсиа Маркес же предлагал идти другим, собственным путем, который местами проходил по Западу, а местами – нет, который стремился к модерности, пропитанной западным прогрессом и американскими формами, ритуалами и политическими ответами.

Мыслители разного мировосприятия в результате эволюции собственных идей и осознания того, что деспотизм – результат не действий правых или левых, а отсутствия законности, демократических институтов и плюралистического и толерантного общественного пространства, постепенно сближались с демократическим и либеральным Западом. Октавио Пас пришел к нему из сюрреалистического антиавторитаризма, Варгас Льоса – из романтического либертарианства, Карлос Фуэнтес – из социализма, Серхио Рамирес и Теодоро Петкофф – из разочарования в герилье, Габриэль Саид и Карлос Ранхель – из либеральных традиций, а некоторые из лидеров бразильского демократического течения, такие как Каэтану Велозу, – из антропофагического, тропикалистского и космополитического авангарда. Хотя некоторые из них во многом не сошлись бы во мнениях, они, несомненно, согласились бы с критикой Велозу в адрес Сэмюэла Хантингтона, пожелавшего вычеркнуть Латинскую Америку из Запада.

Что касается Гарсиа Маркеса, то и он в конце концов смирился с демократической игрой. Премию имени Ромуло Гальегоса, которую он получил за «Сто лет одиночества», Гарсиа Маркес отдал Петкоффу для финансирования левой демократической партии MAS. Он даже выдвинулся на выборах от