хотел защищать систему, которая вознаграждала националистические трюки и пустые обещания облагодетельствовать народ, становящийся почему-то все более бедным и зависимым. К черту все это. Борхес перестал смотреть вперед и вернулся к своему старому авторитету – поэту Леопольдо Лугонесу и его прославлению меча и власти военных. Поэт, боровшийся с национализмом и антисемитизмом, радовался приходу к власти таких военных, как Пиночет и Видела, которых считал меньшим злом для погрязших в анархии стран: они, по крайней мере, обещали исправить разлад, вызванный перонизмом и альендизмом. В 1976 году, получив награду от Пиночета, он произнес знаменитую фразу, так напоминающую ту, которую Лугонес произнес в 1924-м: «Я заявляю, что предпочитаю меч, ясный меч скрытому динамиту».

Эксперт по лабиринтам, Борхес заблудился в лабиринте перонизма, так и не сумев найти из него демократический выход, который, скорее всего, привел бы его к Нобелевской премии. Однако взгляды Борхеса совпадали с мнением большинства латиноамериканских консерваторов. В странах Латинской Америки независимость обернулась каудильистскими восстаниями, а затем и всевозможными революциями. Консерваторы утомились от тропиков, где не было ни секунды покоя и тишины, где прихоть провидца или негодование интеллектуала сметали любой осадок истории. Они устали видеть вокруг лишь результаты несуразицы и демагогии, расцвет непоправимой глупости и уродства, и тогда они пришли к самому неутешительному из выводов: сохранять здесь нечего. В этот момент содрогнуться должен был даже самый радикальный анархист: консерватор мутировал в реакционера и покинул свой монархический салон или свою колониальную библиотеку, чтобы отдать все силы самому разрушительному делу. Он начинал с модерности, продолжал секуляризацией и заканчивал демократией, обвиняя ее в том, что она представляет собой форму народного абсолютизма, вознаграждающую невежество и лживость. А если к этому разочарованию добавить гений, эрудицию и иронию Николаса Гомеса Давилы, то получится правый снайпер, в тысячу раз более опасный, чем левый бомбист.

Какие уж тут сомнения: быть демократом в Латинской Америке нелегко. Между Че Геварой с его «очагами» и Николасом Гомесом Давилой с его «Схолиями», между популизмом Перона, тропическим каудильо и военным меча и шпоры, между националистом и нуэстроамериканистом демократ казался хлипким и нежным, совершенно незначительным сопляком. Романтический темперамент латиноамериканских писателей также не предрасполагал их к умеренности, плюрализму и несовершенным решениям либеральной демократии. Например, Октавио Пас, да и сам Варгас Льоса были личностями романтическими и экзальтированными, которых было очень трудно укротить и приучить к институциональной жизни и половинчатым решениям демократии. В случае с обоими писателями именно разум, а не инстинкт в конечном итоге сблизил их с либеральной традицией. Пас назвался либералом в 1981 году, в речи по случаю вручения премии Сервантеса. Центральная идея речи была совершенно нова для латиноамериканца. По его словам, пришло время признать, что свобода без демократии – это не более чем насильственное навязывание того, что в качестве освободительной фантазии может представить визионер. Этими словами он отказался от вдохновлявшей его прежде революционной традиции. Пять лет спустя он к ней вернулся. «Прийти к определенным выводам было нелегко, – сказал он. – Я родился в 1914 году и принадлежу к поколению, которое в двух своих основных проявлениях – марксистском и националистическом – всегда относилось к демократическому наследию с презрением»[476].

В речи 1981 года, помимо принятия либерализма, Пас заявил, что он ориентируется на наследие Сервантеса – автора, который больше всех высмеивал абсолюты, железобетонные истины и серьезность идеологов. Дон Кихот Ламанчский был похвалой и насмешкой над теми, кто позволил себе увлечься идеалами, не обращая внимания на реальность; зеркалом, в котором отражался комичный и нелепый профиль мечтателя. Роман Сервантеса призывал к скромности, к принятию хрупкости и погрешимости человека, к признанию того, что единого ключа, способного объяснить все на свете, нет и что общество должно быть открытым и плюралистичным, что в нем каждый должен иметь возможность жить собственными делами, вечно славными и нелепыми, как дела Дон Кихота, не увлекая за собой других.

В 1980-е годы многие латиноамериканцы пережили ту же трансформацию, что и Пас, и к 1990-му весь континент, за исключением Гаити, избавился от власти военных и начал двигаться по пути демократии. Лишь две заметные страны не смогли избавиться от сложившихся в прошлом систем: Куба и Мексика. В остальных государствах, даже в Никарагуа, укреплялась демократия. Революционные левые силы угасали по всему континенту, за исключением Колумбии, а интеллектуалы умеряли революционные ожидания и смирялись с институциональной и парламентской жизнью.

Если испанская гражданская война свела латиноамериканскую политику с ума, то переход Испании к демократии и появление такого левого лидера, как Фелипе Гонсалес, помогли ей вернуть рассудок. В 1977 году колумбийцы Гарсиа Маркес, Антонио Кабальеро и Энрике Сантос Кальдерон взяли у Гонсалеса интервью для журнала «Альтернатива». В нем, к удивлению многих, испанский лидер предстал не экзальтированным марксистом, а защитником демократии. Гонсалес заявил, что «сравнивать колумбийский режим с диктаторскими режимами стран Южного конуса – это варварство». Да, он выразил солидарность с герильерос, действовавшими в диктаторских странах, но только потому, что их целью было «ликвидировать режимы, препятствующие развитию демократии». Впечатление, произведенное Гонсалесом на трех журналистов, отразилось в названии интервью «Серьезный социалист» и во вступительной фразе, предварявшей обмен вопросами и ответами: «Левым не мешало бы его изучить»[477].

Пока Гарсиа Маркес укреплял отношения с Фиделем Кастро и начинал играть эту скорее неприглядную, чем благородную роль посредника в освобождении кубинских политзаключенных, европейские левые становились умереннее и начинали быть защитниками демократии. В конце концов и сам Гарсиа Маркес проникся симпатией к ее представителям, особенно к Франсуа Миттерану. С тех пор он чередовал поездки на Кубу с посещением ковровых дорожек европейских социал-демократий – ситуация, несомненно, противоречивая. Кастро и Куба как символы апеллировали к ценностям, глубоко укоренившимся в его карибской душе: антиимпериализму, мундоновизму, народной культуре, необузданному воображению, ослиному упрямству, фантазии сделать в политике что-то столь же оригинальное, как то, что он делал в литературе, – и по этой причине Кубе можно было простить все. Пусть левые всего мира демократизируются – остров может подождать; кто знает, может быть, дойдет и до него, но задавать темп должны именно они.

Это не значит, что Гарсиа Маркес был деколониалистом и хотел вернуться в то райское время, когда латиноамериканцев еще не испортили технологии, промышленность, интернационализация жизни и другие модерные пороки, или что он идеализировал индейцев и знания предков. Может быть, социализм, за который он выступал, и не был коммунистическим, но уж точно он был модерным, и ничто не восхищало его в кубинском опыте так, как массовые кампании по вакцинации и борьбе с неграмотностью. В 1975 году он, полный гордости и надежды, заявлял, что «в 1980 году Куба будет самой развитой страной в Латинской Америке»[478].

Проблема заключалась не