дочь сумасшедшей и заберет домой. Дома она ее сначала поколотит, а потом начнется привычное полуобморочное существование. На всю жизнь. Танька даже не заметила, как девочки мрачно косились на нее. Мальчики тоже глядели осуждающе. Прозвенел звонок. Молодая, лет тридцати, учительница литературы Наталья Владимировна вошла в класс. Все встали.

– Садитесь, – бросила учительница. – Вижу, девочки вернулись. Все уже знают про ваши приключения. Хочу коечто сказать для прояснения ситуации.

Она сурово обвела класс глазами.

– Интернаты в нашем Минобре ругают каждый год. Многие считают обучение детей отдельно от родителей ошибкой. Десятки таких школ уже закрылись. Достаточно любой мелочи. Ктото с кемто подрался, какаято инфекция – всё, гороно закрывает интернат. Никому не нужны проблемы. Нас пытались закрыть уже раз пять. Но каждый раз родители отказывались подавать жалобу. Я хочу спросить. Если бы вы были директором, как бы вы наказали девочку, которая поставила под удар всю школу?

Молчание класса нарушилось дружным хором: «Отчислить!» Танька ловила на себе полные ненависти взгляды.

– Отчислить! Без вопросов. Эта Танька слишком много на себя берет, – выкрикнул Сашка Денисов, красивый мальчик, сын большого начальника в горсовете.

– Она всех подставила. Отчислить, – ворчал Гоша Иваницкий.

– Отчислить, отчислить, отчислить, – звучало отовсюду.

Танька с ужасом оглядывала класс. Окружаю щий мир вдруг задышал ненавистью ей в лицо, осудил и вынес приговор – казнь, казнь, казнь… На ее глазах происходило нечто подлое. Признание вины за ней одной было спасением для остальных девочек. Танька могла бы встать и рассказать, как все произошло на самом деле. Но тогда предательницей станет она сама.

Наталья Владимировна окинула взглядом класс, и вдруг лицо ее скривилось в презрительной улыбке.

– Так вот какие вы… – проговорила она задумчиво и резко хлопнула рукой по парте: – Нука, замолчали все!

Общий хор «Отчислить!» нехотя смолк.

– У нас сегодня по плану самостоятельная работа – но мы ее напишем чуть позже. А теперь, девочки, давайте вы встанете и скажете, как дело было. Никто толком и не знает, что там у вас случилось.

Девочки, испуганно ссутулившись, встали из за парт, изредка бросая на Таньку злые взгляды.

– Что молчите? – Учительница села за свой стол и подперла голову ладонью. – Я, конечно, мало знаю Таню, но я точно знаю, что она не дура, а вы не беспомощные овечки. И мне почемуто кажется, что никто вас за волосы на набережную не тащил. Все было не совсем так.

В класс через высокие большие окна щедро просачивалось сияние ослепительного сентябрьского неба. Танька вглядывалась в это сияние, отражавшееся от парт и стен так, что казалось, угловатые грани предметов размываются солнечной водой, теряют вес и плотность, сливаясь в неразличимое марево. Таньке захотелось самой раствориться в этом мареве и превратиться в пыль, чтобы уже окончательно выйти изпод власти тяжкой земной реальности, где люди лгут и предают друг друга.

– Давайте я сама попробую, – вдруг раздался голос учительницы. – Таня дружит с Настей. Предложила ей сходить на набережную. Это услышали соседки и тоже решили сбежать. Так все было?

– Белоиван подбивала Настю, – тоненьким голоском отозвалась Филимонова.

– На что подбивала? – уточнила учительница. – Давайте конкретнее.

– А чего вы Белоиван защищаете? – мрачно высказался Сашка Денисов. – Идея ее, она и виновата.

– Я не защищаю, – покачала головой учительница, – хочу понять, с кем я имею дело. С овцами или с ловкачами, которые хотят выйти сухими из воды.

– Да, девчонки, выбор невелик, – хмыкнул Гоша.

Никто не засмеялся.

– Хватит уже, я больше не могу, – вдруг заявила Клава. – Что мы как… зачем мы так? Танька никого не подбивала. Она хотела в субботу с Настиной мамой пойти. Мы сами решили сбежать. Она нас, наоборот, отговаривала даже.

– Врешь ты всё! – крикнула Филимонова. – Это Танька придумала.

Класс зашумел. Вдруг у Таньки горло сжалось в рыданиях. Она закрыла лицо ладонями, чувствуя, что сейчас заплачет в голос, и кинулась вон из класса.

Глава 17

Мимо стенда с фотографиями выпускников, мимо железных рожек школьной раздевалки, мимо пожилой вахтерши тети Зины – Танька бежала и бежала. Надо было освободиться от этого морока и снова почувствовать вокруг простор сентября. Почти ничего не видя от слез, она бежала к старым березам у школьного забора, а добежав, прижалась к теплому древесному стволу и замерла. От слов Клавы ей легче не стало. Напротив, теперь она со всей отчетливостью поняла, что совершенно одна, что нет никого, кто мог бы закрыть ее своей спиной, спрятать, уберечь от разрушающего зла. Честность Клавы и справедливость Натальи Владимировны ничего не меняли. А если бы по расписанию у них шла не литература, а история, и училка ничего выяснять не стала бы? То, что сейчас произошло, – всего лишь счастливая случайность. С Таньки как будто содрали одежду, а заодно и кожу. Между ней и миром ничего не было. Она одна и будет одна всегда. Танька сползла по стволу на высохшую за лето пыльную траву. Чтото внутри нее сломалось. Этого было достаточно, чтобы разучиться летать.

Она попыталась собраться и подумать. Сейчас, когда правда открылась, директриса, возможно, пересмотрит свое решение. Тогда Танька останется в школе. Но директриса, скорее всего, уже позвонила матери. Та приедет завтра. И все полетит в тартарары. Мать устроит скандал, изобьет ее и, что самое страшное, убедит директрису, что дочери не место в Горьком. В Шахунье проклятия Оксаны Петровны в адрес Таньки никого не убеждали. Там всем был знаком истеричный нрав Зайцевой. Но то в Шахунье. Здесь мать – несчастная вдова, официальный представитель несовершеннолетней Татьяны Белоиван, которая знает своего ребенка лучше всех. К ней прислушаются. И тут Танька бессильна чтото изменить. Она ткнулась лбом в шершавый ствол и тихо заскулила.

На площадке перед корпусами раздались шаги. К ней шла Наталья Владимировна и приветливо улыбалась.

– Тань, а ты чего сразу не сказала, что все было не так? – спросила Наталья, усаживаясь рядом с ней на траву. – Никого не хотела подставлять? Уважаю. Теперь давай думать, что дальше.

Наталья попыталась погладить девочку по голове, но та испуганно дернулась.

– Я сейчас пойду к директору и все расскажу. Вопрос с твоим исключением сам собой отпадет. С девчонками разберутся. Твоя мама завтра приедет…

Танька вздрогнула и, точно переломившись пополам, упала на траву. Плечи ее истерически вздрагивали.

– Тань, ты чего? – растерялась учительница. – Все ж хорошо. Тебя не выгонят. Приедет мама, директор с вами поговорит, и все закончится…

Танька чувствовала, что уже не владеет собой. Ласковые речи русички не имели никакого отношения к реальности. Она ничего не знает о ее матери. Не директор