Почти одновременно в трубке и в коридоре раздались звонки на урок.

– Ну вот, сейчас урок у меня начнется, – озабоченно сказала Регина. – Что касается побоев, то я часто видела у Тани синяки на руках и даже на лице. Кто, почему? Она смеялась в ответ. То упала, то с мальчишками подралась. Но я уверена, что ее били. И не отец, а именно мать. По городу ходили слухи, что Зайцева не вполне здорова психически. Я считаю так: Таня уехала из Шахуньи не только ради учебы. Она спасала себя, бежала от матери. Учеба в вашем интернате для нее счастье. Если ее вернут сюда, я не думаю, что она выдержит. Таня очень светлый человек. Психика у нее устойчивая. Но она ребенок. А ребенка легко сломать. Извините, опоздаю на урок.

Регина положила трубку.

Наталья вздохнула. Теперь все встало на свои места. Надо было поговорить с директором. Когда Наталья вошла в кабинет Анны Петровны, там уже сидела доктор Инна.

– Что ж, спасибо, что разобрались, – улыбнулась директриса, обращаясь к Наталье. – Конечно, мы Таню не отчислим. Будем лечить. А с девицами отдельно разберемся. Я думаю, там Филимонова воду мутила. Но это ладно. Завтра приедет Танина мать. Давайте думать, что делать. Я так понимаю, что эта дама нам попортит крови.

Наталья в двух словах рассказала о разговоре с Региной Авдеевной из Шахуньи. Анна Петровна глубоко вздохнула и сцепила руки перед собой. Повисла пауза.

– А какие у нас доказательства? У этой Регины есть медицинское освидетельствование побоев? Если мамаша потребует вернуть дочь домой, что ей предъявить?

– Мне кажется, – осторожно заметила Наталья, – нужно ей сказать, что, если она будет настаивать, мы привлечем милицию…

– Милицию не надо, а вот пригрозить, что сообщим ей на работу, в профком и парторганизацию, можно, – прикидывала директор.

– И приведем заключение врача о тяжелом стрессе у ребенка, – тихо сказала Наталья.

– И сошлемся на шахунских учителей, которые видели синяки… Ладно, идите уже. Вы меня озадачили. Я еще подумаю. И скажите Тане, что ее не отчислят. Девочку необходимо оградить от любых волнений.

Глава 19

Танька бродила в густом лесу. Вокруг росли незнакомые деревья со стволами, похожими на огромные пузатые бутылки. Их оплетала густая сеть лиан и плотная лиственная поросль. В лесу было тихо и почти совсем не страшно. Звуки здесь не отдавались эхом, как будто она шла по комнате, сверху донизу обитой бархатом. Вокруг, точно в аквариуме, царил зеленый таинственный полумрак. Сквозь зеленые тени проплывали мимо огромные причудливые цветы, то снежнобелые, то ядовитосиние, то солнечнооранжевые. Цветы источали аромат весенних незабудок и сирени. В глубине чащи летала большая птица с огромными алыми крыльями, которым не мешали ни густая листва, ни ветви. Птица издавала резкие неприятные крики. Таньке нужно было неотступно следовать за птицей. Но идти было тяжело, земля под ногами поболотному хлюпала, ноги проваливались в лужи и ямы, ей приходилось перелезать через огромные гниющие деревья, она то и дело спотыкалась об узловатые корни. Шла она почти вслепую, не смея оторвать взгляд от путеводной птицы. Но та летела быстро и была совершенно равнодушна к Танькиным трудностям. Иногда птица терялась из вида, и тогда лес погружался в тревожную темноту, а лесные твари начинали опасно шебуршать вокруг.

Танька торопилась, продиралась сквозь заросли, царапая лицо и руки, но алый промельк птицы в ветвях появлялся все реже и реже, а тьма вокруг становилась плотнее и плотнее. Танька уже задыхалась, металась между огромными древесными исполинами, натыкаясь на сплошную стену ветвей, и наконец, собрав последние силы, едва различая в наступившем мраке призрачные очертания деревьев, она закричала…

– Что, что случилось? – отозвался рядом голос Инны Аркадьевны. – Таня, что? Страшный сон приснился? Не бойся, ты в изоляторе, я с тобой.

Еще не совсем проснувшись, Танька посмотрела на врача, как на странное лесное явление, и снова закрыла глаза. Однако голос доктора Инны добавил света в лесу, а птица теперь летела совсем рядом. Танька улыбнулась и протянула птице руку. Та призывно махнула крыльями, и они снова двинулись через лес.

Так прошли вечер и ночь. Птица летела рядом. Из лесной чащи навстречу выходили удивительные звери с человеческими головами. От одних они с птицей тут же прятались, другие им улыбались и говорили чтото о погоде. Лес был не так уж и безопасен. Из зарослей выползали шипящие змеи, вокруг тревожно пахло валерьянкой. Таня обернулась и поняла, что за ней идут директор школы вместе с матерью. Они страшно шумели, на весь лес разносились их громкие неприятные голоса. Таня побежала вперед, но птица исчезла в кронах. Бежать было трудно, травы и лианы опутывали ноги, какието существа вцеплялись ей в одежду. Она боролась изо всех сил, но голоса матери и директора становились все ближе, и наконец она проснулась в слезах. Изза двери глухо доносился голос диктора из программы «Время». Часы на стене палаты показывали начало десятого.

– Таня, Таня, проснись, – говорила Инна и гладила ее по волосам. Из окон лился солнечный свет. Танька подтянула одеяло к подбородку, испуганно глядя на врача. – Ты как себя чувствуешь?

– Нормально, – прошептала она, – только слабость.

– Слава богу. Ты, главное, не бойся. Тебя не отчисляют, всё в порядке. Я тебя оставлю пока в медблоке. Тебе надо окрепнуть и успокоиться.

– Мама, – через силу проговорила Таня, – она меня заберет…

– Нет, – уверенно объявила Инна, – не заберет. Всё, в Шахунью ты не вернешься. Останешься здесь. Понимаешь?

Таня недоверчиво смотрела на нее. Инна нагнулась и поцеловала ее в лоб.

– Да у тебя температура! О господи!

Таблетку Таня выпила, а от завтрака отказалась. Лежала и смотрела в потолок. То, что говорила Инна, было здорово, но она уже ничему не верила. Тьма из подвала прорвала запоры и окутала прежде светлый этаж ее дома. Больше не развевались белые занавески на распахнутых окнах. Надо бежать, смутно забилось в голове. Таня закрыла глаза и провалилась в сон.

Глава 20

Всю дорогу до Горького Оксана Петровна готовила речь для директора. В окно она не смотрела, сосредоточившись на собственных пальцах, которые нервно теребили ремень сумки. Жаркая, неуправляемая волна ненависти душила ее. Один ее мучитель уже умер. Но Танька, эта тупая скотина Танька висела на шее как тяжелое ярмо. Зайцева знала, что покой к ней приходит, когда она бывает в полном одиночестве. Любое человеческое присутствие вызывало смутную тревогу. На службе от посторонних можно было уйти, запереться в собственном кабинете, в крайнем