возвращение в СССР, за цинизм, за предательство эмигрантских идеалов. И за талант, добавим мы. За наслаждение жизнью.

Толстой был большой человек – как в таланте, так и в пороках и страхах. Лауреат всего на свете, ведущий писатель, «красный граф» – он знал, что умирает, и страшился этого. Избегавший (как и Бунин) даже разговоров о смерти, он сам себя в нее тащил в последние годы, работая во время войны в Комиссии по расследованию злодеяний фашистских оккупантов. Он был в Харькове с Эренбургом, когда там прошел первый процесс над нацистами; вернулся оттуда пожелтевшим и постаревшим. Он писал – и ему становилось хуже. Раневская вспоминала, как встретила его на Малой Никитской; тот бросился к ней из машины и сказал, что не может быть в ней – там «пахнет». Раневская чувствовала лишь запах духов. А Толстой – запах смерти.

Пахнет, пахнет, всюду пахнет.

Толстой бравировал цинизмом, Гиппиус ограждала себя язвительностью; оба они скрывали под этой броней душу.

Толстой умирал в Кремлевской больнице; рядом в те дни лежал Эйзенштейн. Он не любил Толстого; они были во всем противоположны. И вот он сидит у тела.

Я гляжу совершенно безразлично на его тело, уложенное в маленькой спальне при его комнате в санатории. Челюсть подвязана бинтом. Руки сложены на груди.

И белеет хрящ на осунувшемся и потемневшем носу.

Смерть всех уравняла – в который раз.

«Россия» выходит в море

1948

В порту Неаполя стоит «Россия». Это огромный теплоход, на котором возвращаются в Советский Союз сотни людей: все едут в Одессу с разными чувствами.

Раньше «Россия» называлась «Patria». Корабль до войны ходил из Германии в Южную Америку, потом стал одним из жилых судов германского Кригсмарине. Здесь было арестовано «временное правительство» Третьего Рейха, которое управляло страной – или, вернее, ее ошметками – после самоубийства Гитлера. Пройдет четверть века, и именно на этом корабле в круиз отправится Семен Семенович Горбунков, герой «Бриллиантовой руки».

Но это будет потом. В 1948 году на борту «России» возвращается в Россию эмигрантка Нина Кривошеина. Почти три десятилетия назад она бежала с мужем из советской страны по льду Финского залива. Без малого тридцать лет она прожила во Франции. На новой же родине она встретила главную любовь своей жизни – Игоря Кривошеина, белогвардейца, эмигранта, масона, члена Сопротивления в годы немецкой оккупации Франции. Жили они разнообразно: поначалу вращались вокруг знаменитой парижской «Ротонды», видели там и Эренбурга, и Алексея Толстого. Затем открыли свой ресторанчик под названием «Самарканд»; Нина отвечала за все, от меню до артистической программы. Политическая жизнь тоже бурлила: вместе с мужем она участвовала в движении «Младороссов»; в женской его секции обсуждали такой насущный вопрос, как положение женщины в будущей свободной России. Во время немецкой оккупации Франции Кривошеина участвовала в создании и работе Комитета помощи при православной церкви на улице Лурмель в Париже. Он собирал и отправлял посылки русским узникам лагеря Компьень, а позже – всем русским жертвам нацизма во Франции.

И вот теперь, в 1948 году, она возвращается обратно; на душе тяжело. Ее муж Игорь в послевоенные годы воодушевился победой СССР во Второй мировой и стал активным советским патриотом, ратовавшим за возвращение на родину. Когда корабль выходил из Марселя, она смотрела на Нотр-Дам-де-ла-Гард и говорила сыну Никите: «Смотри, смотри! Кто знает, увидим ли мы ее снова».

В послевоенные годы, когда Нина Кривошеина движется к возвращению домой, в Неаполе в клинике для душевнобольных лежит Анастасия Егорова, одноногая русская женщина. Она пришла в Неаполь пешком три года назад, в августе 1945-го – вся оборванная и босая. Но итальянские власти о ней позаботились, и вот она третий год лежит в лечебнице и чувствует себя все лучше. Недавно ее навещали советские эмиссары, уговаривавшие вернуться в СССР. Она отказалась.

Послевоенные годы в Европе – это время постоянных странствий, потерь, возвращений и отъездов в неизвестность. Все перепутано, сломлено, старые бумаги носятся по ветру, люди идут пешком в дальние края. Химик, антифашист и будущий писатель Примо Леви, выживший в Освенциме, движется из Беларуси в родную Италию через растерзанную войной Восточную Европу. Василий Шульгин, русский националист, принимавший отречение Николая II и проживший в эмиграции два десятилетия, неожиданно для себя перенесен из Югославии в камеру тюрьмы на Лубянке, а затем во Владимирский централ. Хайнц Киссингер, американский военный разведчик, вернулся в родную Германию, откуда его семья бежала в 1938 году – и занимается поиском и уничтожением бывших нацистов. История запомнит его как Генри Киссинджера.

Ох, если кто-то когда-то захочет написать советскую «Одиссею», то героини лучше, чем Анастасия Егорова, найти не удастся. О ее судьбе нам известно не так много, как хотелось бы – и за то, что мы знаем о ней больше, стоит поблагодарить исследовательницу Шейлу Фицпатрик. Егорова, уроженка деревни под Вязьмой, всю жизнь провела в скитаниях по Советскому Союзу. Рано покинув деревню, она бродила по России с 1920-х годов. Дорога уносила ее то во Владивосток, то в Абхазию, то в Центральную Азию и Якутию. На этом пути она потеряла ногу – но не желание странствий.

В 1945 году, после конца войны, она зашла в родную деревню, но там никому не была нужна. И из любопытства и интереса решила пересечь советскую границу вместе с возвращавшимися домой поляками. Путешествие унесло ее через Польшу в Югославию, а оттуда в Италию, где она довольно счастливо проживет пять лет – пока не настанет ее черед возвращаться в СССР.

Нина Кривошеина всего этого не знает. Ее страшит возвращение в СССР, фильтрация в лагере под Одессой и жизнь в России. Ее вместе с семьей отправляют в Ульяновск. Через год арестуют ее мужа Игоря. Он, переживший Бухенвальд и Дахау, выживет и в Озерлаге, и в марфинской «шарашке». Сына Никиту арестуют в 1957 году, и три года он проведет в заключении.

В начале 1970-х все Кривошеины уедут из СССР – обратно во Францию.

О судьбе Анастасии Егоровой после возвращения в Россию мы ничего не знаем.

Их Одиссея закончилась.

Прощайте, семидесятники

1953

Итак, с начала.

Солнце светит одинаково всем: и человеку, и зверю, и дереву. Но судьба одного живого существа чаще всего решается тенью, падающей на него от другого.

Это Пришвин, великий затворник, в «Корабельной роще» – своем последнем прижизненном произведении; работая, он уже понимает, что оно финальное. Вместе с женой в начале ноября они читают дневник Льва Толстого, записи, сделанные перед уходом:

Я потерял память всего, почти всего прошедшего, всех моих писаний, всего того, что привело меня к