с собой. Вечер на болшевской даче НКВД в 1939 году, когда за одним столом собралась вся его семья, казался фантастической сказкой, оставшейся в далеком прошлом. И пространство, в котором Эфрон живет – такое же странное; между размышлениями о французской политике затесался сюжет из быта – повесился сосед по даче, милицейский начальник. Мать свою автор дневника, не без оснований на то, считал дурой. Несмотря на все беды, думал, что его ждет большое будущее и долгая жизнь.

Насмешил Бога, говоря о своих планах. Военкомат, учебка (где Георгий ошалел от того, что попал к уголовникам и садистам), фронт. В 19 лет его жизнь оборвалась войной. Планы, надежды, ирония – все это было соткано из тумана и паутины, из короткого лета между одной войной и другой.

Дорога белая. Путь далекий, дорога белая, куда ведешь ты меня?

Я достигну забытого замка, где лежит

спящая красавица,

Я достигну всего, я ничего не достигну.

Солнце закрыто тучами, дорога серая,

трава поникшая.

Замолкли птицы, и деревья бессильно

склонились к земле.

Дорога серая, путь далекий… Я иду обратно.

Пока Эфрон умирал под обстрелом, в Берлине к последней остановке подошла жизнь другой русской парижанки – Веры Оболенской, урожденной Макаровой. Она была старше Эфрона на 14 лет, родилась в семье крупного чиновника, служившего в Баку, но с девяти лет жила в Париже. Там окончила школу, там начала работать.

Ее жизнь до Второй мировой войны может кому-то показаться картинкой с обложки: работа в русских модных дoмах в Париже манекенщицей, потом место у Жака Артюи, богатого промышленника, у которого она была не просто секретарем, а человеком, который знает, где лежит каждая бумажка.

В Париже она вышла замуж за князя Оболенского, сына бывшего петербургского губернатора. Редкая удача: ей не грозило сражение за каждый сантим. С мужем они жили богато, спокойно, даже роскошно.

Но у судьбы на нее были свои планы. В июне 1940 года в старом французском доме загулял немецкий ветер. По улицам Парижа шагали немецкие солдаты. Из Германии во Францию приехали чиновники и офицеры, нацисты и садисты, обычные солдаты и шпионы. Вера, оказавшись в под оккупацией, перестает говорить лишнее и начинает заниматься тайным делом: вступает в ряды французского Сопротивления.

«Organisation civile et militaire» (OCM) – название сухое, почти бюрократическое, словно речь идет не о подполье, а о чиновном ведомстве. И в этом была правда. В организации работали люди, привыкших к столам, папкам, графикам, планам. Бывшие офицеры, инженеры, промышленники, ученые… Вера оказалась в самом центре этой организации. Не командир, не символ, а узел, через который проходило все: донесения, встречи, слухи, списки, надежды.

«OCM» находила квартиры для секретных встреч, оперировала тайниками, придумывала тайные маршруты. Вроде бы не партизанщина, а тихая, малозаметная работа. Именно поэтому ее долго не замечали. Именно поэтому удар, когда он пришел, оказался смертельным. Вера держала на себе слишком многое, и когда треснула одна нить, за ней потянулись остальные.

Три года подпольной работы, отваги, ума, нервов закончились провалом. Оболенскую арестовали гестаповцы в квартире подруги и соратницы на улице Сен-Флорентен. Камеры сменяли друг друга, допросы повторялись, и все это время она оставалась почти неподвижной внутри, как будто знала: если вступить в разговор, то мучители почувствуют слабину. Следователи пытались говорить с ней о политике, о России, об “общем враге”, о выгоде, о разумном выборе. Она почти ничего не говорила, за что следователи дали ей прозвище «Княгиня “Ничего не знаю”».

Дураки, они так и не поняли, что она все прекрасно знала – и даже прямо говорила своим мучителям:

Цель, которую вы преследуете в России, – разрушение страны и уничтожение славянской расы. Я русская, но выросла во Франции и здесь провела всю свою жизнь. Я не предам ни своей родины, ни страны, меня приютившей.

Ничего не добившись, гестаповцы отправили Оболенскую в Берлин.

Где летом 1944 года ее казнили – гильотинировали в тюрьме Плётцензее.

Смерть не выбирают.

Всеобщее равенство

1945

В конечном счете разница между теми, кто уехал и кто остался, сводится к тому, сумели они остаться людьми или нет. Невидимые бухгалтеры сводят баланс: это в плюс, два в уме, здесь минус… Счет закрыт.

1945 год: стремительный бег извещений о смерти по глади газетных страниц, писем, телеграфных лент и киноэкранов. В этом море трупов отдельному имени легко затеряться; соседи по некрологам напирают со всех сторон.

Она умирала долго. Те, кто помнили ее еще по Петербургу, по ранним годам эмиграции, не могли примириться с тем, что эта яркая женщина, так лихо отплясывавшая польку в Амбуазе в 1922 году, превратилась в худую маленькую старушку с седыми волосами. Бунин, ненавидевший похороны и прощания, постоял над телом, закрыл лицо левой рукой и заплакал.

Великий писатель прощался с Зинаидой Гиппиус.

Страстная женщина, поэтесса, светская дама, символ декаданса – все про нее. Гиппиус, очевидно считавшая себя умнее, чем она была на самом деле, была сложной – и в Петербурге, и в эмиграции. Парижская Зинаида даже как будто стала злее, чем была на родине.

До революции ее с супругом, писателем Дмитрием Мережковским, дом был салоном, где, например, робкий Гумилев впервые повстречался с Белым. Саму себя она видела то ли звездой, то ли политической фигурой; в любом случае, персонажем до некоторой степени надмирным. Фигура, читающая стихи в белом хитоне – спустя годы Пришвин, помня об этом, будет называть ее Белой Дьяволицей. Хозяйка салона, летом 1917 года дающая советы Керенскому. Перепридумывающая гендер. Холодная. Жесткая. Лицедействующая в своей показной религиозности. Яростная.

Блевотина войны – октябрьское веселье!

В эмиграции она хиреет; вне России ей тяжело. Смотрит, но не видит. Злится, но все больше не по адресу.

Пела скорый конец света – и оказалась в Париже, захваченном нацистами, где муж ее по радио сравнивал Гитлера с Жанной д’Арк. Проклинала всех старых знакомых, оставшихся в России; обвиняла их в том, что продались большевикам. Но голос ее становился все тише и тише. Пока совсем не умолк.

Не плачь. Не плачь. Блажен, кто от людей

Свои печали вольно скроет.

За полгода до Гиппиус на ПМЖ в мир теней переехал Алексей Толстой, ее давний знакомый. Оба друг друга не любили: приятель писателя вспоминал, что «Толстой, смеясь, говорил, что Мережковский напоминал ему таракана с длинными усами, а Зинаида Гиппиус – глисту». Гиппиус же, хоть и отдавала ему должное как писателю, презирала его за