манекенщица Ирина Ильина. И лишь на всемирной выставке уставились друг на друга немецкий орел и мухинская «Рабочий и колхозница», как знак неизбежных перемен. Как символ того, что ночь уже скоро вступит в свои права. А пока – световые развлечения на всемирной выставке.

Августовская ночь в Смоленске. Здесь не спят два молодых писателя, два друга – Александр Твардовский и Адриан Македонов. На последнего уже не один месяц идет государственный накат. «Коллеги» по писательскому цеху льют на него ведра помоев. «Кулацкий подголосок». «Враг народа». «Двурушническая физиономия». Македонов – смоленский критик и писатель, который почти десять лет помогал выдвинуться Твардовскому, поддерживал его начинания. Твардовский этого не забыл – и срывается из Москвы, бьется за него. Называет его своим другом на суде. В Москве ползут слухи, что теперь возьмутся и за Твардовского, ведь он защищает «агента троцкистско-авербаховской банды».

На столе бутылки. Накурено. Дым режет глаза – до слез.

Македонов, конечно, сядет. Твардовский не будет сдаваться. Друга вытащит при первой возможности – в 1946 году.

Октябрьская ночь в Минске. Здесь без устали стреляют. Все пропахло порохом, кровью и серой. Убьют больше сотни человек, тела потом увезут в Куропаты. Осенняя ночь в Каннах. Легкий привкус морской соли. Набоков пишет свой последний русский роман. Ночь в Ленинграде. Громкий стук в дверь разносится по квартире в доме Придворного конюшенного ведомства на канале Грибоедова. Николай Олейников все понимает. Весь литераторский дом затих, ожидая развязки.

Ночь 1937 года шагает по планете.

На бумаге выводятся строчки:

Не разнять меня с жизнью: ей снится

Убивать и сейчас же ласкать,

Чтобы в уши, в глаза и в глазницы

Флорентийская била тоска.

Аминь.

В ожидании капель дождя

1939

Во-вторых, надо немного пройтись; это всегда помогает успокоить нервы.

Он выходит на парижскую улицу. Ему слегка за 60, но он в хорошей форме: стрижка бобриком, прямая спина, строгий взгляд, морщины еще не изрезали все лицо. Дойдя до нужного адреса, мужчина быстро поднимается по лестнице, звонит в дверь к людям, к которым приходил домой много раз: это было в Санкт-Петербурге, значит было давно. Заметно нервничает; хозяева наливают ему кофе. Он внимательно смотрит на старых знакомых и говорит:

– Война начнется двадцатого августа.

Война! Нашел чем удивить. В этом месяце все дышит войной – от Халхин-Гола до Лондона. А внутри все равно неуверенное, тайное чувство: а вдруг пронесет? А вдруг…

На первой полосе «Правды» 30 августа 1939 года – фотографии героев. Сперва портрет Сергея Грицевца – он первый дважды герой СССР. Рядом портреты других отличившихся, следом фамилии, фамилии, фамилии… На последней странице контуры грядущей войны прорисованы четко: «военные приготовления Англии», «британский посол в Берлине вчера посетил Гитлера», «германские пароходы покидают американские порты»…

Майор Сергей Грицевец последний год провел на войне. Летал в Испании, провел под сотню боевых вылетов и одержал множество воздушных побед. Летом 1939 года его талант потребовался на другом конце света – Грицевца перебросили на Дальний Восток, где он сражался под Халхин-Голом.

Далекие раскаты грома. Они все ближе. В воздухе разлит запах озона.

Но грозы пилот не увидит. Майор Грицевец навсегда будет принадлежать межвоенной эпохе. В сентябре его перебросят поближе к польской границе: Вторая мировая уже началась, польское сопротивление сломлено, и немецкие войска продвигаются к Варшаве. За день до того, как по радио Молотов объявит, что «польские правящие круги обанкротились», и даст старт Польскому походу Советской армии, Грицевец погибнет. Трагическая ошибка военнослужащих белорусского аэропорта Болбасово. Самолет Грицевца зайдет на посадку в тот же момент, когда будет садиться другой истребитель.

Столкновение.

Грохот.

Винтом самолета Грицевцу отрубило голову.

На столе в парижском кафе лежит газета. В ней фотография красивого молодого человека: у него тонкие усы, аккуратно уложенные волосы, приятная улыбка. Можно решить, что это берут интервью у кинозвезды. Пожилой русский парижанин, сидящий в кафе, берет газету в руки и начинает читать.

В июне 1939 года без десяти четыре часа пополудни в Лувр уверенной походкой вошел молодой человек лет тридцати. Он сразу же направился в 623-й зал, названный в честь барона Василия Васильевича Шлихтинга. Остановился на минуту перед картиной Антуана Ватто «Безразличный».

На полотне изображен юноша в атласном синем костюме. Он то ли танцует, то ли марширует, стоя на фоне леса. Его не понять; действительно, безразличный.

Недолго думая, молодой человек снял картину со стены и вместе с ней ушел из музея. Пока парижские газеты гудели о самой громкой краже в Лувре со времен «Моны Лизы» и пытались найти следы картины, восхищавшей Бодлера, молодой человек сидел у себя дома и реставрировал картину.

В середине августа мужчина сам приходит в парижский Дворец правосудия вместе с картиной и сдается в руки полиции. Его зовут Серж Богуславский. Похищение полотна он объясняет желанием улучшить картину: дескать, музейщики плохо отреставрировали картину, и он счел возможным переделать их работу. Парижская пресса вновь сходит с ума.

Пройдет еще немного времени, и Богуславского приговорят к пяти годам тюрьмы. В заключении он проведет большую часть мировой войны.

Александр Федорович Керенский откладывает газету. История Богуславского не отвлекла от мрачных раздумий. Он встает. Какое ужасное на душе беспокойство. Во-первых, надо зайти к Гиппиус и поделиться своими мыслями…

Интермедия III

Мир трясется. Его сводит в конвульсиях. В Испании нарыв надвигающейся войны прорвался одним из первых. Но вся Европа покрыта этими язвами, которые уже воспалены и зудят. Одна из тех точек, где еще царит неустойчивое равновесие – Париж. Но и над бессмертным городом нависают зримые символы скорой катастрофы.

Нависают буквально – в Париже открывается Всемирная выставка. Между дворцом Шайо и Эйфелевой башней на Марсовом поле друг напротив друга (ироничное решение французских организаторов выставки) вырастают два павильона – советский и немецкий. Немецкий, спроектированный Шпеером – тяжелый, монументальный, с башней, увенчанной орлом, сжимающим в когтях свастику. А над советским возвышается устремленная вперед и вверх статуя «Рабочий и колхозница», созданная Верой Мухиной и Борисом Иофаном.

Едет в Париж и сама Вера Мухина – у нее важное задание: руководить сборкой воедино собственного шедевра, символа советской экспозиции, да и страны в целом. Есть от чего понервничать, но и порадоваться тоже можно. Она живет у подруги, Александры Экстер, художницы-супрематистки; в 1923 году они вместе в Москве оформляли павильоны «Известий ЦИК и ВЦИК СССР» и «Красной нивы» на ВСНХ. В середине 1920-х годов Экстер уехала из России и поселилась в Париже.

В начале июня 1937 года посмотреть на советский павильон придет, среди прочих, другая художница-эмигрантка, Зинаида Серебрякова. Она придет без всякого ответственного задания, как зритель, тоскующий по родной стране.

* * *