Последний привет из старого мира.

Россия несется по ступеням вниз, рушится и обваливается. В 1918 году, когда заваривается кровавая каша Гражданской войны, Серебряковы живут между Харьковом и Нескучным. Последнее лето, которое они проводят в родной усадьбе – осенью они окончательно переселяются в Харьков, понимая, что Нескучное рано или поздно сожгут крестьяне.

В 1919 году от тифа умирает муж Зинаиды. И в том же году сгорает усадьба в Нескучном. Прошлое окончательно пресеклось, превратилось в пепел и туман.

Она остается одна с четырьмя детьми в круговерти Гражданской войны. Харьков переходит из рук в руки. «Карточный домик» – картина того периода; единственная, на которой изображены все четверо детей. Ощущение потери и утраты разлито по холсту; нет больше былой гармонии.

Но есть любовь.

Любовь настигает во время мировой войны и Веру Мухину. Она оканчивает курсы медсестер и работает в московских госпиталях, помогая раненым. Именно тогда она знакомится с Алексеем Замковым, молодым и очень талантливым врачом. Через четыре года они женятся.

Если Серебрякова в своих работах достаточно консервативна, то Мухина, напротив, ищет нового. Во время Первой мировой она рисует для московского Камерного театра эскизы костюмов; в годы военного коммунизма, когда в Москве начинают реализовывать ленинский план монументальной пропаганды, Вера создает эскизы скульптурных работ, которые могли бы встать на улицах Москвы.

Тогда ее сразу записали в «кубистки» – и, честно говоря, в этом была своя правда. Работы Мухиной неортодоксальны: схематические фигуры, напряженные позы; мощные тела, в которых словно сконцентрирована громадная сила воли.

Москва времен военного коммунизма – место мрачное; а ведь это столица, в других городах еще хуже. В «Хулио Хуренито» Эренбург сравнит ту Москву с мавзолеем (за три года до того, как таковой будет возведен на Красной площади):

Мы <…> любили ходить поздно вечером по совершенно пустым, мертвым улицам с задымленными грязными домами. Москва казалась сестрой Брюгге или Равенны, громадным мавзолеем, и только неожиданные отчаянные гудки автомобиля да лихорадочные огни в окнах штабов или комиссариатов напоминали, что это не развалины, но дикие чащи, что мы не засыпаемые снегом плакальщики, а сумасшедшие разведчики, ушедшие далеко в необследованную ночь.

В этой странной Москве, где вечно не хватает еды, одежды и тепла, несмотря ни на что идет напряженная умственная работа – может, именно это заставило Мухину остаться? Уехали многие, в том числе ее сестра, но не она. В 1918 году она разрабатывает проект памятника русскому просветителю и крупному масону Николаю Новикову; Наркомпрос одобряет, но сделать его не представляется возможным – из-за холода в мастерской потрескалась глина.

Мухина могла бы легко уехать: оставшихся от деда и отца капиталов в рижских банках хватило бы на приличную жизнь. Но она горит искусством, и в тот момент Москва – это место невероятной свободы мышления. В голодной столице идет напряженная культурная жизнь – постоянные выставки и вернисажи, дискуссии и диспуты, открытые семинары и конкурсы. Мухина живет этим временем, оно ее манит.

Война и революция разметали старый мир. Куда ведет Зинаиду и Веру мир новый, только строящийся?

* * *

Вера принимает для себя новый мир и пытается в нем себя реализовать. Она не пишет портретов вождей, о нет. Ее работы 1920–1930-х годов – поиски сильного образа. Как ее скульптура «Крестьянки» – несколько гротескная фигура, с огромными ногами и руками, с надменным и горделивым видом; перед нами не какая-то вымышленная нимфа, а символ мощи и уверенности в себе. Женщина, которую видит Мухина, не уповает на Бога или мужа, она верит в собственные силы и твердо стоит на земле. Или постоянный образ «эпроновца» – водолаза, который в фантазии Мухиной предстает эдаким современным рыцарем, могучим человеком в доспехах, для которого совершение подвигов – рутина.

Нельзя сказать, что Веру увлекал соцреализм; скорее, это свой путь поиска божественного в обыденном – в чем-то очень схожий с опытами Серебряковой в Нескучном. Та преподносила обычных крестьянок как богинь гармонии и чистоты, Мухина делает богоподобными водолазов и тех же крестьянок, но в их чертах есть что-то от «Давида» Микеланджело – та же мощь, некоторая надменность и уверенность в себе. Отсюда – и от атмосферы сталинского СССР – гигантомания, к которой и устремилась Мухина.

Та же страсть ведет вперед и ее мужа.

В начале 1930-х по Москве ходило слово «гравидан» – название удивительного, почти волшебного лекарства. Булгаковские друзья подшучивали над чудо-средством, апологеты тибетской медицины негодовали, Горький из Сорренто спокойно сообщал, что средство на него действует не так сильно. Эликсир омоложения придумал муж Мухиной, Алексей Замков. Немецкие врачи узнали: гормон, выделенный из мочи беременных, ускоряет сексуальное взросление мышей. Алексей пошел дальше – стал впрыскивать очищенную мочу напрямую и очень быстро проснулся знаменитым: все, от профессоров до наркомов, захотели магическую ампулу.

Вместе с успехом пришли и доносы – его обвинили во всем, включая кражу столь «ценного сырья». Попытка бегства из страны с Верой, подсказанная пациентом, оказалась провокацией ГПУ: супругов сняли прямо на вокзале. Но отделались ссылкой в Воронеж, а Горький помог поскорее из нее выбраться. Вернувшись, Замков возглавил целый институт гравиданотерапии, и этот подъем, кажется, тянул вверх и карьеру Мухиной. Но к концу десятилетия чудо-ампула перестала поражать воображение высоких пациентов, и институт закрыли, оставив гравидан в истории как один из странных московских мифов.

Пока Мухина идет к своему главному успеху – грандиозному символу Советского Союза на Парижской выставке, – Серебрякова сражается с невыносимой реальностью. В 1921 году она вернулась из Харькова в любимый Петербург. Здесь все изменилось.

Она живет в Петрограде голода, очередей за дровами и хлебом, городе продуктовых карточек. И, опять же, искусства: с конца 1921 года Зинаида получает возможность рисовать балерин петроградских академических театров. Образы удивительно красивых, неземных созданий как будто снова отвлекают художницу от тягот времени и эпохи.

Неустроенность приводит ее к мечтаниям о том, чтобы уехать за границу и подзаработать там на заказах. Такой выезд удается устроить – в сентябре 1924 года Зинаида прибывает в Париж, думая, что ненадолго.

А проживет здесь больше сорока лет.

Париж встречает без фанфар. Закончилась одна жизнь, началась другая. А в письмах слышится будничное раздражение. Она приехала в Париж выполнить конкретный заказ, рассчитывая ненадолго вырваться из советской разрухи. Но первые недели быстро ей разъяснили: это не командировка, а пересечение Рубикона; дело и в деньгах, и в опасениях из-за того, что ждет дома. Она пытается удержаться на плаву – маневрируя между необходимостью помогать оставшимся в СССР детям (двое из них к ней переедут в последующие годы, с двумя другими она увидится лишь спустя десятилетия) и реальностью Парижа, где искусство движется на совсем других скоростях. Зина живет в дешевых