И бери со стихами бумажную стопку?!

Но нужно-то быть автоматом. Бедный выдавливает из себя:

Ближайшие годы

Над сталинским подвигом произнесут

Исторический суд.

Интермедия II

Иногда случайности – вовсе не случайности.

В октябре 1921 года Никанор Савич, бывший депутат Государственной думы, а затем – участник Белого движения, пишет в дневнике:

Сам Врангель переедет в Сербию. Вчера получилось известие, что итальянский пароход «Ллойд Трестино», идя из Батуми, ударил «Лукулла» в Босфоре.

На яхте «Лукулл» находилась ставка генерала Врангеля, там же проходили заседания Русского совета; корабль стоял на берегу европейской части Стамбула – между Топхане и Долмабахче. После столкновения с итальянцем яхта затонула, погибли командир корабля и мичман, была утеряна казна и уничтожены документы, но сам Врангель выжил, так как не был на корабле. Началось разбирательство: в курсе корабля «Адрия» (так на самом деле называлось протаранившее «Лукулл» судно) были странности – свидетели отмечали, что он как будто нацеливался именно на яхту Врангеля.

Расследование, которое провели англичане и французы, пришло к выводу, что произошла случайная авария, не имевшая целью атаку на Врангеля. Жизнь двинулась дальше: инцидент не был забыт, но и значения ему никто не придавал.

Шли годы – и спустя десять лет в деле потопления «Лукулла» появилось имя: поэт Ходасевич вдруг удачно припомнил, что, когда жил в Берлине, познакомился с поэтессой Еленой Феррари, знакомой Горького и Шкловского (она упоминается в «Zoo, или Письма не о любви»). Стихи писала такие:

Золото кажется белым

На темном загаре рук.

Я не знаю, что с Вами сделаю,

Но сама – наверно, сгорю.

И вот Ходасевичу якобы сказал про нее Горький: «Вы с ней поосторожнее. Она на большевиков работает. Служила у них в контрразведке. Темная птица. Она в Константинополе протаранила белогвардейскую яхту». В начале 1920-х годов Ходасевич ничего не знал про «Лукулл», но прочитав заметку к десятилетию его гибели, все вспомнил и поделился историей.

Елена Феррари (при рождении – Ольга Ревзина) – интригующий персонаж. Анархистка, коммунистка, поэтесса, с биографией, прописанной пунктиром (а иногда растворяющейся в тумане). Знакомая итальянских футуристов, знающая несколько языков, колесящая по Европе и работающая на советскую разведку. Сегодня читает стихи в Риме, завтра кружится в танце в Берлине, в конце недели выпивает в парижском кафе с молодыми эмигрантами, а затем отсылает сообщения в Москву. Она ли организовала покушение на Врангеля? Была ли это выдумка Ходасевича? Была ли в этой истории правда? Или это ложное воспоминание, удачно упавшее на реальные обстоятельства?

В эти смутные годы в Европе таких людей много: они пережили катастрофу Первой мировой, взяли в руки оружие, окунулись в атмосферу перекраивающегося мира… Один из них – Виктор Ларионов. Петербуржец, военный моряк, недоучившийся юнкер, белоармеец, всю Гражданскую войну воевал на юге России. В 1921 году он в лагере Русской армии в Галлиполи; кто знает, может и услышал там о потоплении военной яхты «Лукулл». Но в Турции не задерживается, едет к родственникам в Финляндию.

Ларионов не желает врастать в эмигрантскую среду, а хочет продолжать сражение. Он готовится к скорой войне, становится членом подпольной организации генерала Кутепова, и стремится участвовать в акциях, как сейчас сказали бы, ДРГ – диверсионных вылазках на территорию Советского Союза.

Самая успешная входит в историю – в июне 1927 года группа во главе с Ларионовым нелегально пересекает советско-финскую границу и организует взрыв в партклубе в Ленинграде на Мойке. Погибает 1 человек, а еще 26 ранено: рядовые партийцы. Группе Ларионова удается уйти – он потом будет служить в армии Власова в Смоленске, но переживет и эту войну. Доживет в Мюнхене до старости и оставит мемуары. В отличие от Феррари – ее расстреляли в конце 1930-х.

Затонувшая яхта. Взорванный клуб. Удары отчаяния и ярости. Ничего не меняющие. Но дым от них еще долго висит в воздухе.

Крах принца

1930

Кто не любит хороших шуток?

«Арестъ Л. Троцкаго въ Париҍж!» – удивительный заголовок в эмигрантской парижской газете «Иллюстрированная Россия». Статья сопровождается фотографиями; дескать, мятежный революционер пытался нелегально проникнуть во Францию, куда ему не дают визу, но был задержан на Лионском вокзале – и теперь его будут экстрадировать в Константинополь.

Выдумка? Конечно. Фотографии – монтаж, а вся статья – первоапрельская шутка эмигрантской газеты (в том же номере – статья-розыгрыш «Объединение русской эмиграции»). В апреле 1930 года, впрочем, в Париже встречаются коммунисты-сторонники Троцкого и основывают Международную левую оппозицию, будущий Четвертый интернационал.

Тишина. Густой и теплый воздух. Изысканность и простота небольших отелей и санаториев. Улицы почти пусты. Шум волн. На остров Принкипо раньше ссылали знатных особ, принцев – отсюда и название; лишь потом место стало превращаться в курорт. В конце зимы 1929 года путем принцев прошел революционер Лев Троцкий.

Остров Принкипо (сейчас Бююкада) – крупнейший из Принцевых островов, находящихся в Мраморном море недалеко от Стамбула. Троцкий, высланный из СССР, обретает здесь, как он пишет, «в турецкой глуши», возможность и время для активной творческой работы. Вилла, на которой жил Троцкий, сейчас разрушена и заброшена; тишину вокруг нее нарушают лишь лай собак и разговоры русскоязычных туристов. Здание расположено близко к берегу – и легко себе представить, как Троцкий, стоя на балконе, вглядывается в тревожные волны и думает, думает, думает…

Эмигрант поневоле, он использует любую возможность для работы и политической борьбы. На Принкипо стремительно дописывает мемуары, начатые в Алма-Ате; они сразу становятся мировым бестселлером. Он садится писать «Историю русской революции», руководит выпуском парижского троцкистского издания, встречается с соратниками. В тиши и спокойствии ссылки на Принкипо он надеется выковать новое коммунистическое движение и победить своего архиврага – Сталина. Это его атмосфера – он привычен и к ссылкам, и к эмиграции (в отличие от парижских русских, предающихся бесплодным мечтаниям о возвращении в прошлое). Он, осколок революции, прокладывает новый курс.

Около 11 утра позвонили: в 10:17 застрелился Маяковский. Пришел в ужас. Потом на секунду: сегодня по старому стилю – 1 апреля, не шутка ли? – Нет, не шутка. Ужас. Позвонил Демьяну [Бедному] – проверить.

– Да, было три поэта – теперь я один остался.

Это пишет приятель и конфидент Демьяна Бедного Михаил Презент. А за семь лет до того о Маяковском писал Троцкий:

Маяковский атлетствует на арене слова и иногда делает поистине чудеса, но сплошь и рядом с героическим напряжением подымает заведомо пустые гири.

В середине апреля 1930 года революционный поэт выкинул свой последний трюк – прострелил себе сердце в комнате в Лубянском проезде. Он тоже откололся от тела партии: