он аплодирует своему народу, и как он глядит вдаль, различая детскую улыбку на расстоянии тысячелетья… Но даже и внуки наши, отойдя на век, еще не увидят его в полный исполинский рост. Его слава будет жить, пока живет человеческое слово. И если всю историю земли написать на одной странице, и там будут помянуты его великие дела.

Но это лишь один из образов писателя, идущего своим, окольным путем. Леонов виделся истовым, твердолобым сталинистом и яростным антисталинистом, православным догматиком и убежденным гностиком, фанатом революции и ее скрытым противником, мистиком и прагматиком, антисемитом и гуманистом. И все это одновременно.

Вот вечер в бывшем особняке Рябушинского, где поселили Горького: за столом сам писатель, его сын, Сталин, летчик Чухновский, Николай Бухарин. И Леонид Леонов – его специально позвал Горький, чтобы представить вождю. Сталин подливает писателю водки в рюмку и смотрит тяжелым, испытующим взглядом; Леонов глаз не отводит. Потом он будет благодарить себя за то, что не проиграл в этом сражении взглядов и считать, что это и уберегло его от ареста. Мистика? Возможно. Но ведь и правда, его стороной обошли и репрессии, и чистки, и по-настоящему серьезные гонения.

Да и как не верить в мистику писателю, на страницах книг которого бредет нелепый и потертый сатана Шатаницкий, и крадется его потусторонний двойник – академик Грацианский. Здесь человечество уничтожает яркая звезда – или атомная бомба. Можно убежать в будущее, если заснуть на целый век. Танцуют тени героев Достоевского, Шекспира, Гёте. И все время на разные лады задается один и тот же вопрос – что не так с человечеством? Почему оно неправильно устроено? Можно ли спасти его? И можно ли спасти Россию?

Вспышка. Мюнхенская пивная «Бюргербройкеллер», за деревянным столом – Леонов и Горький. Горькое пиво, соленый бретцель, жирная сосиска, разговоры о будущем и о России. Снова вспышка. Леонов сидит в комнате у болгарской ясновидящей Ванги и силится разглядеть в воздухе вокруг себя души родных, прилетевших к нему поговорить. Вспышка. На своей даче 90-летний Леонов слушает передачу «600 секунд» (смотреть уже не может, плохо видит). Его магнетизирует история о том, что в окрестностях Ленинграда сообщают об увиденных в небе НЛО. Он верит, что мы не одиноки во Вселенной; ему это подтверждала и Ванга. Вспышка. У гроба Есенина стоит почетный караул: в нем Леонов, Буланцев, Всеволод Иванов. Вспышка. 1989 год, Леонов слушает выступление Горбачева, думает об НЛО и Апокалипсисе и мрачно произносит: «Даже если Россия выживет, то народ все равно станет другим».

Леонов прожил жизнь, будто следуя совету Полония из «Гамлета» (Шекспира Леонов очень ценил и ставил высоко, в одном ряду с Достоевским – для него высшая форма похвалы): оставался верен себе, таил заветное слово и был честен с близкими. Его романы эзотеричны и двусмысленны, намеренно написаны так, что допускают многоуровневое прочтение. Как узоры в калейдоскопе, они могут сложиться в совсем разные сюжеты: при желании «Дорогу на океан» можно читать как гимн большевику Курилову, а можно – как размышление о том, что, лишь завязав с большевизмом из-за болезни почек, Курилов становится настоящим человеком. «Русский лес» должен был стать настоящим провозвестником Оттепели, но в итоге в истории остался как странный экологический роман об ответственном природопользовании, хотя вообще-то это атака на сталинское время и горькое размышление о расколе российской интеллигенции и неизбежности новой гражданской войны. Роман «Пирамида», хоть и вышел уже в свободное от цензуры время, оказался и вовсе по-настоящему не прочитан до сих пор – леоноведы и отдельные энтузиасты тут не в счет. Его только предстоит прочитать, разобрать эти тысячи страниц о пришествии Дымкова и борьбе с Сатаной за мир и Россию. И понять их.

1994 год. В телевизоре Ельцин – выступает с обращением к Федеральному Собранию. Потом по радио говорят о том, что фабрика в Пушкино, производившая пианино, перешла на производство гробов – на инструменты спроса нет. Леонов и на десятом десятке постоянно думает о жизни и мире. Ему не нравится, что Патриарх встречает Рождество в Елоховском соборе, а не в Успенском в Кремле. Он следит за визитом Клинтона в Россию и замечает, что помощи России от него ждать не стоит. Он беспокоится за бастующих шахтеров и голодающих учителей. И все думает, думает, думает – что же и когда в русской истории пошло не так? Можно ли это исправить?

Он прожил бесконечно длинную жизнь. Умерли те, кого он любил и с кем спорил. Люди, родившиеся в день смерти Есенина, успели состариться и умереть, а Леонов жил. Его самого успели и позабыть, и снова открыть, и вновь забыть. Он пережил не только советских вождей, но и сам Советский Союз, прожив жизнь не подлую, не гадкую, а полную мысли, труда и острых наблюдений. И успеха.

Конечно, мысли о России и его приводили к размышлению о расходящихся тропах, что когда-то могли увести его из Архангельска в далекие края эмиграции. Но он все про них понял – может быть, сразу же? А даже если нет, то в своей самой ясной повести «Evgenia Ivanovna», написанной еще в конце 1930-х, он все сказал, что думал об этих тропах. В этой повести есть все: и страстный секс в ночной степи, и страшное предательство, и горькое унизительное падение, и мысли о том, что возвращение неизбежно, и уверенность в том, что оно невозможно, и веселые грузины, и подонок, и герой… И даже ответ на вопрос о том, какой Леонов видел финальную точку для человека, ступившего на одну из этих узких тропинок, ведущих вовне России:

Попытки не испорченных западной цивилизацией наших беглецов вывезти с собою горстку сурового русского снежка в страны более умеренного климата завершались неудачей – он неизменно таял…

Наверное, и здесь дело в какой-то изначальной ошибке Творения.

Со смертью Леонова заканчивается история наших героев, вступавших на расходящиеся тропы в водовороте революции и войны. Но сами тропы никуда не исчезли, они лишь ждали новых странников.

И дождались.

По ним бредем сегодня все мы. И знай, читатель, где бы ты ни был на этой тропе: несешься ли к боснийской границе за заветной печатью, подъезжаешь ли на электричке к Комарово, истекаешь кровью, поешь в караоке, учишься плавать на берегу Адриатического моря, вышел на новую работу в Новосибирске, начал новую повесть, женился в Тбилиси… Где бы ты ни был, читатель: знай, я с тобой.

Белград – Стамбул – Сараево – Внутренний Петербург – Белград

2024–2025