удается иногда прочитать то, что он думал о мире и о тех, кого пережил.

Двери вагонов откатили. Солнце. Голубое небо. Ветерок. Легонькие облака. Совершеннейшая тишина. Ни одного выстрела.

Роман Гуль – участник Ледяного похода Добровольческой армии, – уезжает в самом начале 1919 года. Эмиграция начинается с тишины. Но Гуля будто она гнетет, и он постоянно возвращается мыслями в огненные годы революции и гражданской войны, когда впервые остро понял, почему она так страшна:

Это значило, что я должен убивать неких неизвестных мне, но тоже русских людей: в большинстве крестьян, рабочих. И я почувствовал, что убить русского человека мне трудно. Не могу.

Катаев спорит с собой. Гуль борется с историей. Если Катаев и в 1985 году называет себя учеником, то Гуль быстро становится учителем – и наставляет всех вокруг, кто готов слушать. Первая эмиграция, немецкая, заканчивается нацистским лагерем, из которого, впрочем, удается унести ноги. Во второй Гуль наблюдает за крахом Франции и после войны делает выбор в пользу Нового Света. В США он издает журнал, в котором учит уже новых мигрантов из России и констатирует гибель русской культуры. Не принимает нового времени даже в мелочах («Перекур? У нас не было такого слова, это блатное слово!»). Провозглашает для себя императив свободы:

…в моей скитальческой жизни я всегда чувствовал облегчающее душу удовлетворение, что живу именно вне России. Почему? Да потому, что родина без свободы для меня не родина, а свобода без родины хоть и очень тяжела, но все-таки остается свободой.

Катаев никому ничего не хочет доказать, он пишет картины (или, по его выражению, «делает вещи»). Гуль довоевывает Гражданскую, все хочет найти последний, окончательный ответ. Катаев, отправляясь на машине в прошлое, пишет «Алмазный мой венец». Гуль свои мемуары назовет «Я унес Россию», их первый том выходит в 1981-м.

Один спит, другой нет. Но кто тут зрячий?

Желание говорить

1987

«Что осталось в ней русского?». «Я так рад, что она наконец вернулась на родину!». «Ехать туда – это тронуться разумом» – так звучат реплики, собранные корреспонденткой американской радиостанции.

Это лишь часть реакций на возвращение в Советский Союз Ирины Одоевцевой, поэтессы, писательницы, ученицы Гумилева по «Цеху поэтов». В Ленинград она вернулась спустя 65 лет после отъезда. В нью-йоркском эмигрантском «Новом русском слове» отпускают по адресу Одоевцевой едкие реплики: намекают, что ее охмурил КГБ, а также говорят, что и эмиграция ее была фиктивная, липовая – дескать, не по идейным соображениям они с мужем Георгием Ивановым уехали из Ленинграда, а так – «в свадебное путешествие». Ну понятно, заключает Борис Филиппов (тот самый, уже нам знакомый автор, который в США оказался транзитом через работу на нацистскую Германию во время войны) – перед нами провокация КГБ и советское пускание пыли в глаза, как и вся их фальшивая перестройка.

В «Литературной газете» панорама мнений – есть недовольные шумихой вокруг Одоевцевой («одна из тех, кто бросил Родину в трудное время, а нам ее преподносят как большого патриота»), есть те, кто считают, что распавшаяся связь времен может восстановиться из-за переезда пожилой писательницы. А кто-то верит, что это еще один шаг на пути к победе перестройки, политический символ обновления Советского Союза. В общем, пока одни Одоевцеву в Ленинграде встречают цветами, другие, как в Советском Союзе, так и вне его, скрежещут зубами.

Одоевцевой 92 года, жизнь прожита – но хочется совершить еще один трюк, чтобы все ее слушали и любили. Когда-то, еще до эмиграции, она с той же целью приходила на все поэтические сборища с огромным бантом на голове – чтобы нельзя было не заметить. Теперь можно и без банта: достаточно предстать мудрым осколком прошлого. Она дает много интервью, где все разговоры только о прошлом: а был ли в вас влюблен Гумилев? А что Ахматова? А как оно было в Париже? Имена, ранее запрещенные даже к упоминанию в печати, рассыпаны по ее ответам – и все это в советской прессе. А она говорит, говорит, говорит…

Так хочется говорить. Так мы намолчались и набоялись.

Так в одном из последних интервью говорит Вениамин Каверин, последний из «Серапионовых братьев» – литературного объединения, которое еще в 1920-е заявило о том, что качество литературного произведения ставят выше любой политики. «С кем же мы, Серапионовы Братья? Мы с пустынником Серапионом. Мы пишем не для пропаганды. Искусство реально, как сама жизнь». Так они говорили 60 лет назад.

Теперь в живых из братства остался только Каверин, писатель, который в первую очередь всем известен как автор приключенческо-романтичных «Двух капитанов», а уже во вторую своими сказками 1960–1970-х и романами 1920-х. А еще – и может быть, это самое важное – своей порядочностью, о которой говорили все люди, его знавшие: хоть по Петрограду 1920-х, хоть по Москве 1980-х.

Его поздние статьи и интервью выдержаны вполне в «перестроечном духе». Нет, не про «возвращение к ленинским нормам социализма» – а про поиск мира без страха. Это слово вообще регулярно появляется в его текстах нового, более свободного времени. В начале мемуарного «Эпилога» Каверин уточняет, что начал его писать в 1970-х, во времена застоя, «когда господствующим ощущением, ставившим непреодолимые преграды развитию и экономики, и культуры, был страх». Он оговаривается, что это был не тот страх, что в 1930-е, но все же душащий постоянно. В статье о Зощенко он говорит о странности смеха в мире страха. А рассуждая о том, что такое «достойная жизнь», пишет, что без открытого разговора о прошлом ее не будет.

Кто-то его, наверное, слышит. Но все же голос звучит так глухо, так далеко – как рассказы Одоевцевой о расстрелянном Гумилеве, как мысли Каверина о том, что на смену социальной революции пришел триумф криминальной «хазы». Как любой, словом, разговор, ведущийся из такого далека, что воспринимается исключительно как исторический артефакт.

Ритуалы прощания

1991

Политик-пенсионер – почти всегда импотент. Он хочет, но уже не может. Все молодится, приосанивается, подкрашивает седеющие виски, намекает, что ему всякое подвластно. А на деле…

Только старые разношенные тапочки, только уютные и теплые брюки, только политические мемуары, только желтая заря, только звезды ледяные. Ничто из этого не заменяет наркотика власти: когда заходишь в зал, все встают, смотрят на тебя, ловят каждое слово. Воздух наэлектризован, и ты начинаешь говорить. Крики. Аплодисменты. Политические интриги. Предательства. Роковые победы. Стихи, стихи, стихи…

Он поднял усталые веки,

Он речь говорит. Тишина.

О, голос! Запомнить навеки:

Россия. Свобода. Война.

Теперь все твои былые враги и союзники нигде не влияют на твою