и мог позволить себе «включить дурака» и, выступая на фоне Президиума ЦК с Хрущевым во главе, говорить, что в Москве правды нет, а есть она лишь на земле – формально имея в виду, что художникам стоит уезжать из Москвы в регионы.

Человек себе на уме, сумевший прожить российский XX век так, как он сам хотел и следовать своим правилам. Потому что умел расслышать поступь времени и понять, что нужно делать.

Потому что Пластов очень рано понял, что эпоха, в которую ему довелось жить и работать, требовала не только острого зрения, но и другого навыка. Время было громкое, страшное, яркое – и если находиться близко к эпицентру событий, то легко ослепнуть или сгореть. Поэтому он и выбрал место, где шум времени доходил уже немного глуховато. Где можно было не слушать крики и лозунги, а улавливать паузы между ними. Его творчество – это наблюдение за эпохой, но аккуратное и тихое, чтобы само время не заметило его дел и не ответило ударом. Он не пытался спорить со стихией, а предпочитал переждать бурю, внимательно прислушиваясь к тому, как она проходит.

В 1972 году, когда Пластов умрет в Прислонихе, в Париже в печать выйдет новый роман Натали Саррот «Вы слышите их?» – вскоре его переведут на русский, а предисловие к советскому изданию напишет Евтушенко. Саррот, ровесница века, родилась в 1902 году в Иваново-Вознесенске, но ее детство и юность прошла в том странном довоенном мире, где было возможно столь многое, что вскоре превратилось в фантазию, в рисунок на запотевшем стекле. Жизнь между Россией и Парижем, прогулки с отцом в Люксембургском саду, брат, писавший книгу об Австро-Венгрии, мать, вышедшая второй раз замуж и переехавшая в Петербург…

Что здесь удивительного для довоенного человека? Что здесь реального для человека послевоенного? Жизнь унесла Саррот потоком во Францию, помотала по Европе, столкнула со страшным и научила глубокой рефлексии и слову – такому, в котором можно утонуть, проводя вечный диалог с самой собой.

Саррот проводила работу похожую на ту, которой занимался Пластов, хотя ее мир был совсем другим – городским, книжным, нервным. Она как будто тоже боялась прямого взгляда на свое время и на жизнь вообще. Все слова обесценились, все истории перестали быть убедительными. И она начала писать не о том, что происходит, а о том, что едва намечается. О внутренних колебаниях, о смутных движениях, о том, что еще не оформилось, но уже тревожит.

В «Эре подозрения» она объявила литературу зоной повышенной опасности: привычный роман, с его надежными героями и честным сюжетом, слишком уверенно рассказывает о людях, а человек в ХХ веке уже не дается писателю так просто, он распадается на реакции, интонации, на вежливый холодок, на внезапный жар самозащиты. Потому ее интересовало не то, что персонаж делает, а то, как он на долю секунды меняется из-за чужого взгляда, из-за чужого смешка, из-за чужой паузы.

Ее интересовало не действие, а напряжение перед ним. Не фраза, а тишина, что ей предшествует. Потому и тексты ее кажутся странными: там почти ничего не происходит, но от этого бездействия становится не по себе.

Саррот – одна из создательниц Нового романа, в своих работах уходившая от прямой повествовательности к попытке описать суть человеческого существования. Роман «Вы слышите их?» описывает то, что происходит, когда взрослые люди, собравшись в гостиной, слышат из соседней комнаты заливистый детский смех. Это весь сюжет, а вот все остальное содержание пересказать не так-то просто – мысли, фантазии, воображаемые ситуации.

Словом, все то, что пролетает в минуты жизни в голове рефлексирующего человека.

Словом, жизнь.

Вдаль улетают облака

1977

На склоне горы, на высоте почти в два километра, лежит загорелый пожилой мужчина. Чуть ниже по склону – сачок: выпал из рук при падении. Мужчина смотрит в небо, даже слегка усмехается, но это как в анекдоте – «Доктор, больно только когда смеюсь»; кружится голова и не получается встать. Над головой его проплывает кабина по канатной дороге, в ней туристы. Он призывно машет им рукой, а они машут в ответ, думая: о, какой веселый старик. На обратном пути кондуктор понимает, что старик, может, и веселый, но лежит на том же месте больше двух часов.

Владимира Набокова спасают. Травма даже не оказалась такой уж серьезной. Слава богу, а то ведь мог бы быть такой комичный финал большой жизни.

Революция, гражданская война и эмиграция навсегда изменили его жизненную траекторию, отправив его в параллельное измерение. Фантасмагория переездов, чужих языков, новых миров и людей, которых он никогда бы не встретил в Петербурге. И внутри, конечно, не мог не появляться время от времени вопрос: «а что, если бы…»

Двойники, альтернативные реальности – регулярная тема набоковских произведений. Доходит до параллельных миров, Анти-Терр, Владимиров Владимировичей Н. И он всегда шел вперед: движение его – поступательное стремление вверх, к новым формам, взглядам, рубежам. Ничего застывшего, постоянная переменчивость образов.

Он всегда словно хотел идти быстрее, чем бежит время. Он вообще любил шутки про время: коллега по Корнелльскому университету вспоминал, что Набоков мог взглянуть на часы и сказать – у меня 8:15. А что у вас?

Отмотаем же часы на полтора десятилетия назад.

Хоронят Бориса Пастернака. Проходят мимо одной переделкинской дачи, в которой задернуты все шторы, выключен весь свет. Это дом Константина Федина. Потом он скажет, что болел, что не мог прийти – но все всё поймут.

Когда-то он был реэмигрантом. Весной 1914 года поехал учиться в Германию, да так там и застрял, оказался, по сути, на положении военнопленного – только свободы было чуть побольше. Играл в немецких театрах, завязывал дружеские и романтические отношения, знакомился с настоящими русскими военнопленными. При первой же возможности выбирает родину: в 1918 году несется в Советскую Россию. Едет не в родной Саратов, а в Москву, но постоянно тут будет жить только с конца 1930-х, а до того живет в основном в Ленинграде. Проходит всего несколько лет, как становится писателем, участником объединения Серапионовых братьев и автором романа «Города и годы».

Произведение ныне полузабытое, но напрасно: эпопея войны, эмиграции и гражданской войны им описана так, словно задает рамки всех других произведений того же типа. Главный герой, конечно, гибнет – в новом советском мире ему места нет, а судьба Юрия Живаго еще не была описана и предсказана.

Федин этим романом продлил себя в истории и сделал имя, но… Но в том-то и дело, что в похолодевшем мире 1930-х годов ему вскоре пришлось запахнуться в пальто. Впрочем, человек из СССР, он ездил в межвоенные Берлин и Швейцарию, то для лечения, то с государственными задачами –