жизнь. Кто умер, кто так же пенсионерски доживает свой век. Политик на пенсии – мрачная картина; может лучше сразу застрелиться?

Александр Федорович Керенский живет бесконечно долгую жизнь, как будто в назидание: вот какие последствия бывают у политических ошибок. Смотри и не отворачивайся. Вся эта долгая жизнь теряется в тени ослепительной вспышки 1917 года. И спустя десятилетия каждый его шаг в те несколько месяцев разбирается на молекулы: что он сказал тогда? Куда писал потом? Как он не увидел этого?

Пресса обращается к нему в дни больших событий: и вот он исправно комментирует то смерть Сталина, то отставку Хрущева. Он голос из прошлого, человек-тень. В 1965 году приходит на американскую выставку Павла Корина, ученика Нестерова, а затем звонит художнику, лауреату Сталинской и Ленинской премий: «С вами говорит Керенский, я два раза был на вашей выставке. Выражаю вам свое восхищение».

Спустя два года ему звонит дочь Сталина Светлана. Интересно, кто кому выражал восхищение?

А его былые противники, большевики-отставники, пережившие и чистки 1930-х, и войну, и смерть Сталина, тоже доживают свой век полузабытыми стариками. Об их жизни после свержения с политического Олимпа мы знаем обрывочно: никто не хочет заглядывать в эту бездну стариковского отчаяния, импотенции, былых воспоминаний, злобы и страха. Рой Медведев рассказывает, как Молотову кричали в лицо, что он палач, а он лишь вжимал голову в плечи и шел дальше. Поверить в это легко, но так же легко представить, как в толпе его замечали и те, кому повезло подняться в годы террора – и подходили с благодарностью к сталинскому наркому, жали руку, заглядывали в глаза.

Каганович на старости лет занялся тем, с чего когда-то начинал – и тачал себе сапоги. А также все писал и писал письма с требованием восстановить в партии. Ходил в Ленинку писать мемуары. Обзванивал партийные органы – голос из мертвой эпохи – и требовал то бесплатную подписку на какой-то журнал, то лекарства, то денег. Бродил по ночам вокруг своего дома. С былыми соратниками не общался – наверное, встречи политических отставников дело еще более неприятное, чем злые слова от тех, кто пострадал от репрессий. Да и что им было друг другу говорить, этим поломанным людям, которые прошли огонь, воду и забвение?

Когда-то все они участвовали в процессах великого раскола, разметавшего людей в самых неожиданных направлениях, заставившего пойти на невероятные компромиссы, а многих попросту погубившего. Теперь их нет – они смотрят телевизор, глядят в окно и вспоминают минуты, когда еще не было известно, что будет впереди. Когда восторженный рев и зубовный скрежет были их любимыми звуками.

Раскол заканчивается смертью всех его участников.

Вечерело. Город ник.

В темной сумеречной тени.

Последний шаг

Кто-то скажет: Леонид Леонов – гений.

А другой в ответ: а я его вообще не читал, впервые слышу такое имя.

Одни встрепенутся: да что вы, это важнейший русский писатель XX века, прямой продолжатель Горького, человек удивительного таланта и глубины.

А кто-то скептически напишет: не видел в глаза ни одной строчки – и ничего не потерял.

Я не буду об этом спорить: не место здесь. Для условий нашей книги Леонид Леонов интересен прежде всего тем, что судьба ему уготовила остаться последней крупной и яркой фигурой, для которой решение о том, уезжать или оставаться во время катастрофы революции и Гражданской войны, было реальным выбором, сделанным в сознательном возрасте.

Прапорщик Леонов, современник века, стоял на набережной Архангельска в 1919 году и наблюдал за тем, как иностранные союзники Белой армии грузятся на корабли и уходят с Русского Севера. Американцы и англичане сновали на фоне Соломбальских островов. Будущее запорошено снегом, затянуто туманами. Белая армия здесь обречена – и может, правда стоит уйти с англичанами.

Леонов вырос здесь, ему привычны и воды Двины, и деревянные дома на Соломбале, и строгая суровость природы. Его отца-поэта сослали сюда из Москвы за революционную активность, но он и здесь не потерялся – и занялся тем, что знал и любил лучше всего: стал издателем. В его газете Леонид и дебютировал со своими стихами.

Англичане, уходя, предложили и военному руководителю Белой армии на Севере, генералу Миллеру, отправиться вместе с ними. Тот отказался – и потом был вынужден наблюдать, как британцы топили снаряды и оружие, так нужное его армии. Союзники были уверены, что Миллер не удержится и потому не хотели, чтобы оружие досталось большевикам. Генерал же решил еще побороться, но сил хватило на несколько месяцев – и в начале 1920 года уехал из России и он. Ему еще довелось в нее вернуться – в 1937 году его похитили с парижской улицы агенты НКВД, вывезли в Россию и расстреляли в подвале внутренней тюрьмы на Лубянке.

Предлагали англичане место на корабле и отцу Леонова, и самому будущему писателю.

Сделай один шаг – и перед тобой разойдутся в самые разные стороны поблескивающие тропы: будешь печататься в «Руле» и спиваться в берлинском кабачке; откроешь свою поэтическую школу; уйдешь во французское Сопротивление и умрешь под пытками в гестапо (глаза закрываются, а потный немецкий палач, тяжело дыша, пьет воду и смотрит на тебя – живой или уже все?); уедешь в Америку преподавать; устанешь от эмигрантской жизни и вернешься в Россию – навстречу лекциям об упадке Европы и мрачному стуку в дверь под утро; станешь горным инженером в Австралии. Множество путей, на многие мы смотрели в этой книге.

Но шаг этот сделан не был.

Оба Леоновых отказались. В конце февраля 1920 года большевики вошли в Архангельск. Судьба Леоновым благоволила, и отцу, и сыну: старший отделался непродолжительным арестом, младший, Леонид, вновь оказался на войне – теперь за красных.

Разорвали молнии края.

И великий черный Сатана,

Изгибаясь ласково и нежно,

Знал, что мчится в вечность без руля,

На груди косматая земля.

Ему предстояло найти свой, ни на чей не похожий путь через толщу советской истории. И по нему он прошел дальше многих. Он одиночка, не строил школы, но излучал неясный внутренний свет.

Да, Леонов – писатель и человек мерцающий, загадочный, таящийся в чаще из неоднозначных фраз и запутанных трактовок. Формально его биография – это жизнь настоящего советского писателя: в ней есть место и большому успеху, и опале, и премиям, и прижизненному забвению, и панегирикам Сталину, и избранию в Академию Наук. В 1950 году, перед выборами в Верховный Совет, Леонов, будущий депутат, пишет о Сталине в «Известия»:

Мы знаем – и как хрустит гравий, когда он идет на парад, и как развеваются на ходу полы его длинной шинели, и как в президиумах исторических заседаний