Вечное возвращение

1963

Скулы сводит от примитивной назидательности американской бытовой мудрости – «если жизнь дает лимоны, делай лимонад». Лимоны, апельсины, прочие цитрусы – понятно. А если жизнь то бьет пыльным мешком картошки по голове, то выливает ведро помоев и очисток или забрасывает луковой шелухой?

Самолет взлетает и становится все меньше и меньше, превращаясь сперва в маленькую точку на небосклоне. А затем и вовсе исчезает. В Москве – бодрящий мороз. В серебристом самолете в Париж летит Лев Любимов, человек, который во французской столице прожил почти всю взрослую жизнь.

А потом все перерешилось – и он вернулся в Россию. Но совсем не в ту, которую покидал.

В «Новом мире» за август 1960 года можно прочитать его эссе об этом возвращении в Париж через 12 лет после отъезда. Написано со вкусом – и хотя весь советский политес соблюден (формально тема статьи – загнивание Запада и обмельчание французского буржуа), внимательному читателю все понятно. То, с каким удовольствием Любимов описывает быт довоенной буржуазии и атмосферу парижского бонвиванства, говорит само за себя. У советского читателя могут полезть глаза на лоб, а Любимов лишь поддает жару:

На своей машине буржуа в три часа доедет до Довиля. Там, у морских волн, в отелях, собирается в августе «весь Париж», а в казино бросают целые состояния на карту первейшие денежные тузы Старого и Нового света. Порой богатый буржуа выезжает из Парижа на один вечер только для того, чтобы отведать в старинном Руане знаменитой руанской утки с апельсинами. Он знает все уголки Франции и разъезжает по ней, как по своей вотчине.

Снообразное путешествие Льва Любимова. Сын сенатора, изображенного на репинском «Заседании Госсовета», внук профессора – жизнь его как будто с рождения была определена. Все шло как надо: и Александровский лицей, и ценные связи, друзья, знакомство. Все пустое. Жизнь стала все больше подбрасывать подгнивших овощей вместо лимонов; а что с ними делать? И загрохотала эмигрантская повозка по Парижу.

«В качестве кого оставались в Киеве после прихода белых?» – спрашивал в свое время следователь Михаила Булгакова. «В качестве населения», – отвечал писатель. Эмигрантская судьба схожа с жизнью такого населения, выживающего в любых обстоятельствах; реальность рождает разные, подчас совершенно противные союзы. Про Любимова потом постоянно будут ходить разговоры – дескать, писал для Je suis partout, знаменитой парижской фашистской газеты. И для Милюкова писал. Играл в теннис, ездил по межвоенной Европе, вступал потом в Союз русских патриотов, вероятно работал на НКВД – все, наверное, и правда, и нет.

Время означает последовательность,

а Последовательность – переменность,

Поэтому безвременье не может не нарушить

Таблицы чувств.

Пока Любимов бродит по Парижу, общаясь со стариками, чьи дети уже растворились в жизни новой родины, Владимир Набоков заканчивает труд, над которым корпел целое десятилетие. Комментарий к «Евгению Онегину», который будет приветствовать советская пресса и из-за которого будут ломаться копья и в эмигрантских, и в англоязычных газетах. Вот другой пример вечного возвращения: человек, всю жизнь насмехавшийся над психоанализом, в каждой своей книге строил миры, возвращающие его в прошлое: то ли реальное, то ли фантазийное. «Онегин» же становится opus magnum в этом жанре – воссоздания мира, которого нет. Мостик от энциклопедии русской жизни к каталогу жизни загробной.

В 1963 году выходит книга Любимова «На чужбине» – путешествие автора по собственному прошлому. Она открывается трогательной сценой.

В Русском музее в 1949 году сидит Лев Любимов. Он смотрит на картину Репина «Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года». Нет, он не плачет. Он слушает спор о ней двух советских офицеров, поворачивается к ним и говорит с достоинством:

– Голубая лента – это действительно андреевская. А синяя – Белый Орел.

Побежденные? Победители?

1964–1965

Заполненный зал в музее Маяковского. Майский вечер. Впервые после постановления Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» (выпущенного в 1946 году) в Москве проходит литературный вечер Анны Ахматовой. На сцену выходит пожилая интеллигентная дикторша и представляет всех основных участвующих лиц – филолога Жирмунского, поэтов Тарковского, Корнилова, Озерова, и, конечно, саму Анну Андреевну.

Когда этот вечер еще только устраивали, организаторы спрашивали ее – кого бы ей хотелось видеть в роли ведущего, открывающего вечер: писателя и литературоведа Виктора Шкловского или концертирующего рассказчика о былом Ираклия Андронникова. Ахматова сказала: «Нет, ни того, ни другого я не хочу». «А кого же?». Та подумала и ответила: «Карандаша». Известного клоуна.

Виктор Шкловский – человек сложный. Такое отношение Ахматовой (она его, мягко говоря, недолюбливала) к нему достаточно типично для современников: студенты его вспоминают, как он мог посвятить вместо лекции время рассказу о том, как занимал деньги у Горького, а тот не давал. Артист Баталов, посетив дачу Шкловского, выдыхает «Ну и субъект!» Чуковский отмечает: уже в 1965 году Шкловский манкирует приглашением на вечер памяти Зощенко. Чуковский предполагает, что тот все еще стыдится, что в конце 1940-х примкнул к травле писателя.

Может быть, дело в том, что Шкловский вернулся в Россию из короткой берлинской релокации уже четыре десятилетия как, а все чувствует себя побежденным? Он же писал в «Zoo»:

Я поднимаю руку и сдаюсь. Впустите в Россию меня и весь мой нехитрый багаж.

В 1923 году Шкловский в Россию вернулся после недолгой эмиграции. А немногим ранее ее покинул – и навсегда – писатель Борис Зайцев. Имя он сделал еще в начале века; его вхождение в литературу поддержали Чехов, Короленко и Андреев. Уроженец Орловской губернии, он сам отмечал, как много важных литературных имен дали России Тула и Орел. Шел по следам великих.

А после отъезда он стал одним из знаковых имен среди писателей первой волны эмиграции; не патриарх, как Бунин, но точно одна из величин, с которой себя нужно соотносить каждому. Он создал множество коротких биографий своих современников и предшественников, стремясь ухватить и образ, и дух времени: от Василия Жуковского до Александра Блока, от Бунина до Белого. В 1965 году Зайцев выпускает мемуарный сборник «Далекое» – здесь он под одной обложкой собрал очерки и биографии разных лет, стремясь показать свою литературную карьеру. Открывается книга эссе о Блоке, которое называется «Побежденный».

Блок в рассказе Зайцева, написав революционную поэму «Двенадцать», потерял голос и жизненную силу, почувствовал себя раздавленным революцией и временем. На свой последний литературный вечер в Москве весной 1920 года он приехал усталым, постаревшим, больным; в первом отделении выступал Чуковский, затем он.

Лицо землистое, стеклянные глаза, резко очерченные скулы, острый нос, тяжелая походка и нескладная, угластая фигура. Он зашел в угол и, полузакрыв усталые глаза, начал читать.

Шкловский,