почти в то же время, что и Зайцев, пишет в «Новом мире» о мемуарах советского литературоведа Корнелия Зелинского. Он их разносит, обращая внимание на фальшь и очевидные заимствования из другой литературы. Зелинский тоже упоминает о Блоке, дескать тот говорил ему о революции, написав «Двенадцать» – и Шкловский отзывается:

Это очень похоже на Блока, на минимальность его мимики, на напряженность голоса, но это, к сожалению, не Зелинский, это цитата из воспоминаний Федина.

Кто здесь побежден? Только память. И Зайцев, строящий свой образ Блока, и Шкловский, разносящий мнимые воспоминания о поэте, и сам Блок – умерший, но оставивший голос в вечности. Все они строили свои образы, играли ими – а потомкам уже не всегда и разобрать, кто там что сказал. Поросло быльем, затянулось туманами.

Мост между параллельными мирами

1966

Часы спрессовываются в дни и недели, те – в месяцы и годы, а дальше в десятилетия. Продукт этого процесса – опыт; у кого-то совместный, у кого-то совершенно раздельный.

Две женщины в московской квартире. Их разделяет возраст, но сближает опыт пережитого.

Ты вселенную держишь, как бусу,

Светлой волей Аллаха храним…

Так пришелся ль сынок мой по вкусу

И тебе, и деткам твоим?

Молчание.

– Ох, страшные, Анна Андреевна.

– Время было страшное, вот и стихи страшные, – отвечает.

Очень важно иметь опыт, который объединяет. Это сближает даже людей, которые различны по возрасту, мировоззрению, сексуальной ориентации и моральным ориентирам. Пережив вместе грозовые минуты, вы с любым таким же несчастливцем всегда сможете найти возможность навести мосты. Общие слова, речь, даже мимика. Тайный клуб свидетелей страшного – и на сердце у каждого отпечатано время, обстоятельства, факты. По ним вы друг друга и опознаете.

У Анны Ахматовой и Лидии Чуковской (а именно они – те две женщины в Москве в 1960 году) такой общий опыт проживания есть. И разговор идет на темы, понятные обеим, вопрос в оттенках: Ахматова, например, радуется, что Твардовский может в «Правде» критиковать сталинское время, пусть и размыто, а Чуковскую бесит и тошнит от того, что делается это не так, как стоило бы. Но это детали. Манера их постоянного разговора (как, по крайней мере, видится из записок Чуковской) такова, что они понимают друг друга с полуслова.

И опять по самому краю

Лунатически я ступаю.

За сотни километров от Ахматовой и Чуковской, в Мюнхене, живет поэт Дмитрий Кленовский. С Ахматовой они знакомы давно, еще с тех пор, когда Гумилев учил молодых поэтов. Кленовский – выпускник Царскосельской гимназии («последним царскосёлом» называла его Нина Берберова). Из страны после революции он не уехал и залег на дно в Харькове, где старался не отсвечивать своим акмеистским-журналистским прошлым и тихо работал переводчиком.

Но он ничего не забыл. В 1950-х, уже не в России, он пишет:

Когда я, мальчиком, с тобой дружил,

Прекрасный город одиноких статуй,

Густой сирени и пустых дворцов,

Тебя еще не посетили беды:

Твой Гумилев был юношей веселым,

Ахматова – влюбленной гимназисткой,

А Иннокентий Анненский еще

Не задохнулся на твоем вокзале.

Война. Харьков под немцами. Кленовский двигался по спецмаршруту – коллаборационистская газета «Голос Крыма», следом Австрия и Мюнхен. Оказавшись в эмиграции, переписывался с архиепископом Иоанном Шаховским; сам Кленовский в это время все больше погружался в мысли о православии и традиции. И в этой переписке видно, что, хоть и унесенный потоком времени в Мюнхен, он все равно следил за старой знакомой Ахматовой.

Ахматова проживала в Ленинграде первые недели и месяцы Блокады, сражалась за репрессированного сына, пережила запрет себя… Вроде бы на дворе уже глубокая Оттепель, реабилитация и Твардовский. А новую книгу все равно заворачивают. Вот Бродского сажают – и надо его пытаться спасти. Здесь новая статья Федина – и надо на нее отреагировать. А вот и конец Оттепели. И уже процесс Даниэля и Синявского. Жизнь идет в своем великолепии и мерзости, и надо каждый день преодолевать.

А Кленовский следит за этим из своего мюнхенского далёка и дает оценки. Он относится к ней с любовью и уважением, он негодует за то, что ее цензурируют в советской печати. Шлет ей поздравительную телеграмму на 75-летие (и знает, что она ее получила). Досадует, что во время войны она «славословила Сталина», хотя и понимает обстоятельства этого «славословия». И горько грустит в 1966 году, когда она умирает. Все это для него не стало пустым звуком – и какой бы поворот он ни выбрал, то, что прожито с кем-то, останется навсегда.

Связи не умирают, сколько границ не начерти – мостик уцелеет.

Хуже, если этого мостика в принципе нет: тогда разговор уже невозможен.

Надо прислушиваться, чтобы спастись

1972

По Москве едет грузовик. В кузове – множество молодых парней: молодые солдаты, сбежавшие с фронта, городская рабочая молодежь, уголовники, студенты. Лихо распевают, сворачивая то в один, то в другой московский переулок. На винтовках у солдат повязаны красные знамена. Грузовик останавливается у полицейского участка. «Айда, ребята», – кричит заводила и, бодро прыгая в февральскую грязь, вся мужская ватага вваливается в отделение. Вскоре – движение в обратную сторону: на московскую улицу вытекает ручей энергичных молодых парней; они держат за руки немолодого уже полицейского пристава. Сажают в грузовик и едут дальше.

Так описывал свой февраль 1917 года художник Аркадий Пластов. Но верится с трудом. А слышится гораздо больше, чем рассказывается.

Сын священника, внук иконописца, студент-семинарист, Пластов с детства тяготел к живописи – первый художественный опыт он получил, изучая росписи в церкви, построенной дедом Аркадия в родной деревне Прислониха. Аркадий рвался в Москву, хотел стать художником. Годы Первой мировой Пластов провел учась в Московском училище живописи, ваяния и зодчества.

После Февральской Пластов укатил в родную Прислониху. Вернувшись осенью 1917 года в Москву доучиваться, едва не оказался сам в большой беде: патруль обратил внимание, что на форменной шинели у Пластова красовались пуговицы с орлами. До страшного не дошло, но Пластов понял, что, кажется, с мечтой о живописи придется расстаться – может, навсегда. И вновь уехал в Прислониху, где стал крестьянином и нашел в этом спасение.

В Прислонихе он проводил главные крестьянские полгода, а после сбора урожая уезжал в Москву и работал над картинами. В передовики соцреализма он не рвался. Никогда не отказывавшийся от веры, с болью смотрел на то, как в середине 1950-х церковь в Прислонихе едва не уничтожили (в итоге сняли купола и превратили в склад). И все равно писал работы на религиозные темы;