class="p1">Заносит снегом дороги. Все выше и выше сугробы. И вот уже не пройти и не проехать. Все вокруг замирает – и только в большом желтом кирпичном доме горят огни и теплится жизнь.

По снежной улице, в вечерний этот час

Собачий слышен лай и запад не погас

И попадаются прохожие навстречу…

Не говори со мной! Что я тебе отвечу?

Нет, это не Париж. Это усадьба Нескучное, между Харьковом и Белгородом – но в те годы приписана к Курской губернии. Здесь родилась Зинаида Лансере, в замужестве – Серебрякова.

Младший ребенок в огромной «художнической» семье (отец – прославленный скульптор-анималист, брат – Евгений Лансере, блестящий художник и график, дядя – Александр Бенуа, основатель «Мира искусств», критик, художник, писатель), Зина росла между Петербургом и усадьбой в Курской губернии. Каждое лето семья приезжает в Нескучное, и Зина впитывает в себя тамошнюю жизнь.

Она работает вместе с крестьянками – и следит за их жизнью. Загорелая кожа. Сильные, мускулистые руки и крепкие ноги. Она проникает в их личный интимный мир – знакомится с их мужьями и детьми, зарисовывает домашних животных и скотину. Ходит вместе с ними в баню и в церковь, в лес и на базар. Она начинает писать очень рано, еще в детстве – и изображение крестьянской жизни с самого начала становится важной частью ее художественной работы, такой же как автопортреты, изображение семейного быта.

Ее мир, конечно, не сводится к деревне. Большую часть года она проводит в любимом Петербурге. Академического художественного образования, в общем, не получает. Зато когда Петербург бушует в огне первой русской революции, Зина в Париже каждый день посещает уроки в Академии де ла Гранд Шомьер, а после эмиграции недалеко от нее проживет четверть века.

Живешь и не знаешь, что вокруг пролетают предвоенные годы. Нагнетается давление, дипломатическая почта искрит, где-то происходят «инциденты», «арбитражи», политики обмениваются «нотами», гремят скандалы. Но все это кажется скучным фоном, о сути которого не хочется задумываться всерьез. Это пустое. Это «политика». И кого она всерьез может интересовать, кроме профессиональных политиков, когда рядом искрит жизнь, наука и искусство?

Но в воздухе уже разлито ощущение конца. Те, что посмелее, пытаются уловить его образ, остальные просто об этом не думают.

* * *

Предсмертным бурям вечности внимая,

Дух человека в ужасе поник.

В устах, ко лжи привыкших, сдавлен крик.

Позор паденья ярко понимая,

Ум видит алчных духов адский лик.

Спустя семь лет, в 1912 году, в той же академии, что и Серебрякова, учится Вера Мухина. А может быть, в Париж она бы и не попала, если бы не ужасная трагедия – в каком-то смысле пришлось заплатить за эту поездку кровью.

У отца Веры Мухиной, богатого рижского коммерсанта Игнатия Мухина, была своя история с Парижем – на одной из Всемирных ярмарок он был удостоен Большой золотой медали. Мухина детство провела большей частью в Феодосии, а после смерти отца в 1904 году вместе с сестрой переехала к дяде в Курск. Снова Курск.

Но мы о трагедии. В начале 1911 года Вера отправилась на Рождество в дядино поместье в Смоленской губернии. Вместе с сестрой каталась на санках и врезалась в дерево. Сучок срезал ей часть носа.

Последовало множество пластических операций; нос Вере врачи смогли вернуть, но лицо ее с тех пор навсегда приобрело волевой, даже немного грубый характер. «В компенсацию» родные согласились исполнить давнюю мечту Веры – и отпустили учиться в Европу.

Имя Зинаиды Серебряковой к этому времени уже прозвучало в России достаточно громко. Самая известная ее картина – написанный в 1909 году, в занесенной снегом усадьбе, автопортрет «За туалетом». Весь тот год Зинаида провела в работе: писала пейзажи и портреты. И все же именно нежный, очень интимный и спокойный автопортрет произвел на публику самое большое впечатление.

Молодая девушка с роскошной шевелюрой смотрится в зеркало в светлой комнате деревенского дома. Она слегка улыбается, но при этом смотрит оценивающе – об этом свидетельствует слегка изогнутая и приподнятая бровь. Мы видим ее туалетные принадлежности: шпильки, пудра, флаконы духов и кремов, украшения, свечи. Все просто, скромно и знакомо.

Чистая и простая красота, не требующая особенного отношения к себе. Солнечное, ясное, доброе. Счастливое. Никакой манерности или излома, только правда, которая смотрит на зрителя с той стороны зеркального стекла.

Та же простота и искренность особенно заметны на «крестьянских» работах Серебряковой. Портрет кормилицы или сцена в деревенской бане, работающие в поле бабы или девушки в белых косынках – все просто, точно и скромно. Серебрякова смотрит на женщин с теплотой, без сексуализации или приукрашивания, отыскивая в их фигурах скрытую от глаз посторонних правду и искренность.

Этой простоте и искренности положит конец мировая война. Она же пройдется катком по судьбам Веры и Зинаиды, отправив каждую из них в такое путешествие, в которое они не чаяли попасть.

* * *

Война выдернула Зинаиду из путешествия по Европе и заставила стремительно возвращаться в Россию – все стало ясно после объявления мобилизации в России и в Австро-Венгрии. Вера Мухина летом 1914 года как раз ненадолго вернулась из Парижа, но осенью намеревалась продолжить обучение в Академии. Ничего не выйдет. Сначала границы закрылись, и те, кто все-таки каким-то образом прорывались в Европу, совершали путешествия самыми вычурными маршрутами. Затем временные ограничения стали постоянными, в обиход вошло слово «виза» – тот уровень свободы перемещения, который был естественным для людей до 1914 года, не вернется и спустя десятилетия.

В работах этого времени у Зинаиды почти нет войны. Зато много женщин, занятых работой; большинство мужчин ушли на фронт, и большая часть повседневной крестьянской работы легла на их плечи. Серебрякова будто хочет не просто укрыться от новостей с фронта в родном, простом и понятном, но и поймать мгновение, присвоить и остановить. Тем удивительнее в этом ряду крестьянских, земных работ портрет ее брата, Евгения Лансере, в военной форме и папахе. Как будто реальность прорывается в эту умышленную идиллию в Нескучном, куда она в эти годы приезжает постоянно.

Крестьянская линия в ее творчестве доходит до пика в работе «Беление холста». К этой картине она шла долго, а написала в 1917 году, на краю гибели прошлой жизни.

Четыре крестьянки. Не согбенные тяготами, не усталые, не олицетворяющие собой социальную критику. Просто четыре женщины с голыми ногами крепко стоят на земле и держат в руках холстину. Они заполняют собой почти все пространство картины, мы видим их немного снизу – и от них веет ощущением силы. Они спокойны, заняты делом, которое хорошо знают. Эти женщины кажутся почти