Много скучает по родине. Однажды она напишет:

Ничего из моей жизни здесь не вышло, и я часто думаю, что совершила непоправимую вещь, оторвавшись от почвы.

* * *

История создания «Рабочего и колхозницы» – образцовая советская эпопея. Для Всемирной выставки 1937 года архитектор Иофан предложил новый символ – рабочий класс и колхозное крестьянство, летящие вперед с серпом и молотом. Комбинация идеологическая до предела, но есть в ней что-то очень искреннее и подлинное: вера в движение, в будущее.

Конкурс был ожесточенный: Манизер, Шадр, Андреев – все бились за шанс представить СССР перед Европой. Иофан заранее задал тему (отсылаясь к древнегреческим «Тираноборцам»): рабочий и девушка идут навстречу ветру, руки подняты. Но Мухина сделала главное: она превратила этот штамп в единое движение, в пару, которая не противопоставлена, а слита. Рабочий и колхозница у нее – одно целое: одинаковый поворот корпуса, одинаковый шаг, одно будущее, в которое они несутся.

Скульптуру решили делать из нержавейки, сваркой, огромными листами тонкой стали. Так в СССР никто раньше не делал. Модель увеличили в пятнадцать раз, на гипсовой поверхности отметили около двухсот тысяч замеров. Мухина с двумя помощницами, Ивановой и Зеленской, фактически переселились на завод. Больше всего сомнений вызывал шарф, прикрывавший наготу героев; само это решение было вынужденным – власть не оценила идеи Мухиной выполнить фигуры символов СССР обнаженными. Их одели в комбинезон и сарафан, но шарф остался, и его не удавалось подчинить: то он болтался, то провисал, то угрожал отвалиться при первом же порыве ветра. Его снимали, усиливали, примеряли заново, иногда по нескольку раз за день. Цена ошибки была высокой – все понимали, что не успеть к выставке недопустимо.

В такой атмосфере, конечно, не могло обойтись без доноса. Доходило до абсурда – инженер Тамбовцев сообщил, что в складках того самого шарфа можно увидеть профиль Троцкого. Мухина все время жила под давлением: любой изгиб злополучного шарфа мог превратиться в непоправимую ошибку.

В 1937 году родился один из самых оптимистичных советских символов – двое молодых людей, устремленные в будущее. В них нет страха, нет мрачной тени той эпохи, в которой они создавались. Они собой изображают не реальность, а мечту. Ради которой страдали и умирали.

Статую разобрали на секции, увезли в Париж, собрали на крыше гигантского павильона напротив немецкого орла и свастики. Потом, когда выставка закончилась, вновь разобрали, вернули, поставили у входа на ВСХВ – уже как символ державы, которая так и не построила ни Дворца Советов, ни то будущее, к которому эти двое так красиво бегут.

* * *

Все это Серебрякова вряд ли знала, когда летом 1937 года пришла смотреть советский павильон. Сверкает нержавеющая сталь, вперед летят двое молодых с серпом и молотом, снизу толпятся туристы. Никто не подозревает, что у этой женщины за плечами сгоревшая усадьба и сгинувший мир, тиф, смерть мужа, Гражданская война, голодный Петроград и вечная тоска по родине.

Вера Мухина живет внутри эксперимента и пытается в нем работать всерьез, несмотря ни на что. Зинаида Серебрякова унесена потоком времени в другую сторону. Она смотрит снизу вверх, а потом уходит домой, думать о том, как заплатить за квартиру.

Одна остается в Москве, в стране грандиозных конкурсов, гнилых доносов, чудо-институтов, закрытых и открытых по воле наркомов, и создает ту самую стальную пару, которую будут показывать школьникам в учебниках десятилетиями. Другая возвращается на Монпарнас, пишет портреты эмигрантов, марокканские террасы, французские сады, называет свою жизнь в Париже неудавшейся и при этом ежедневно садится за работу.

Работы Серебряковой разойдутся по частным собраниям, по французским квартирам, по чемоданам, потом по советским музеям. В 1960-е ее полотна выставят в залах Третьяковки и Русского музея, и зрители будут долго стоять перед «Белением холста» и автопортретом с распущенными волосами. Мухинские символы эпохи и маленький мир одной усадьбы в итоге окажутся в одном и том же пространстве, под одинаковым музейным светом.

В 1937 году этого будущего не разглядеть. Есть жаркий Париж, павильоны, на которых соревнуются два режима, шум, очереди, любопытство, короткие заметки в газетах. Есть две русские художницы, каждая со своим багажом потерь и надежд. И работают они примерно на одного и того же зрителя, который еще не родился, который через много лет будет ходить по музеям и пытаться разгадать – какие дороги вели людей в предвоенный Париж.

Время жатвы

1944

«Парижский мальчик», парижская девушка. Один в своих странствиях оказался на Поволжье, затем в Ташкенте, а потом на фронте. Другая во Франции боролась с реальностью, похожей на дурной сон, но оступилась и попала в тюрьму гестапо.

Короткое межвоенное лето отцвело. Миллионы людей вдруг узнали, что путешествие по извилистой дороге мирной жизни ведет их в холодный и мокрый окоп. Кто-то встретил эту новость с ужасом, кто-то – с безразличным отчаянием. Некоторые не успели опомниться, как окоп превратился в могилу. А были и те, кто решил, что удел человека – сражаться. И сиганули в неизвестность с разбега.

Мур – человек особый. Мур, он же Георгий Эфрон, сын Марины Цветаевой и Сергея Эфрона, белогвардейца-первопоходника, превратившегося в чекиста, оставил после себя небольшое, но очень богатое на мысли и наблюдения литературное наследие. Он вырос во Франции – и это сформировало его образ мысли, взгляд на жизнь и стиль письма. Его дневник (в значительной степени написанный по-французски) – это взгляд молодого и очень талантливого, умного русского парижанина на советскую жизнь. Многословный, глубокий, саркастический – и, несмотря на все тяготы (бедность, война, голод, арест отца и самоубийство матери), легкий.

В России он оказался против своей воли: за него решила мать, покончившая с эмиграцией летом 1939 года. Она ехала к мужу и дочери – оба они ступили на советскую землю двумя годами ранее; для них обоих это возвращение не сулило ничего хорошего. Ариадна Эфрон, дочь Цветаевой, строчила из СССР письма матери и подругам, то восхищаясь тем, как в Москве все хорошо, то живописуя подвиг стахановцев, то описывая первомайские парады. Отец же, возглавлявший в эмиграции «Союз возвращения на Родину», был завербован НКВД еще во Франции, и, видимо, надеялся, что его влияния хватит на то, чтобы собрать в СССР всю семью и защитить. Напрасно он так думал.

Дневники Георгия Эфрона читать и страшно, и интересно. Рок неуклонно вел его к гибели: из Парижа в Москву, из столицы – в Елабугу и Чистополь, затем в эвакуацию в Ташкенте, потом опять Москва… Затем – фронт.

С каждым шагом пространство будто сужалось: отец был арестован и расстрелян, сестра сослана в лагеря, мать покончила