лишнее. В Крым отправилась мрачная тройка – Бела Кун, Розалия Землячка и Георгий Пятаков. Им предстояло стать организаторами самого массового уничтожения людей за время гражданской войны в России.

Они залили Крым кровью.

Отчего, встречаясь, бледнеют люди

И не смеют друг другу глядеть в глаза?

Отчего у девушек в белых повязках

Восковые лица и круги у глаз?

Отчего под вечер пустеет город?

Для кого солдаты оцепляют путь?

Зачем с таким лязгом распахивают ворота?

Сегодня сколько? полтораста? сто?

Куда их гонят вдоль черных улиц,

Ослепших окон, глухих дверей?

Гуль дальше рассказывал, что письмо от Волошина пропало. Дескать, Ященко много кому его показывал, постоянно читал отрывки, пересказывал… В редакцию «Новой русской книги» кто только не приходил: и Алексей Толстой, поговорить о своей коллекции трубок, и болезненно худой Ходасевич, и растрепанный авантюрист Эренбург, и Андрей Белый, вечно будто «в образе»… Кого там только не было. Гуль считал, что письмо украли и что оно в итоге нашло свой путь «куда надо».

Иные считают, что и письма никакого не было.

Что с того? Было, не было – все это пустое. Самые лучшие мемуары не всегда правдивые. Самые точные истории не всегда достоверны. Но в них есть сила правды. Есть золотой песок времени, отблеск нездешнего света. Вот и в этом рассказе о Волошине, что вдруг сводит знакомство с Куном, есть свет. А значит, неважно, как оно было.

Профессор-правовед Ященко, принявший письмо Волошина, в Берлине оказался как невозвращенец. В 1919 году поехал в загранкомандировку с высокопоставленными большевиками, а в последний ее день заявил Менжинскому, заместителю Дзержинского, что остается в Германии и что народ рано или поздно свернет шею большевикам. Тот лишь хмыкнул и сказал, что этого не случится. До середины 1920-х Ященко будет работать в Берлине, издавать журнал – а после переберется в Вильнюс, станет профессором и проживет там до самой смерти в 1934 году.

Вера Бунина еще в Одессе 1919 года писала, что не понимает Волошина – то он хвалит государственное строительство, которое может принести с собой большевистский режим, то вспоминает о монархии и империи. И там, и там видит хорошее. Сам Волошин понимал, что для своих левых друзей он слишком правый, а для правых – слишком левый. А для иных – просто заполошный, странный человек.

После того как он смог пережить страшные крымские месяцы, он уже никуда не уезжает из России. Волошин, базировавшийся до революции в Крыму, но много носившийся по Европе, не то чтобы замирает или замолкает, а решает, выбрав позицию «непримкнувшего», окостенеть в СССР, уйти на второй, а то и на третий план. Культура, преподавание, музей в Коктебеле… За годы Гражданской сильно постарел. Читает друзьям стихи. Становится все более и более набожным. Болеет.

Жизнь – как загробная. А вокруг:

Что менялось? Знаки и возглавья?

Тот же ураган на всех путях:

В комиссарах – дух самодержавья,

Взрывы Революции – в царях.

Смена караула и обустройство в новой реальности

1923

Действие требует осмысления. А на рефлексию может уйти время – иногда годы.

В 1923 году границу Советской России пересекают два заметных литератора – Алексей Толстой и Георгий Адамович. Едут они в разных направлениях, но за одним и тем же. Они оба ищут комфорта, признания. Денег. И каждый верит, что найдет их именно в точке назначения.

Первый уже четыре года как в эмиграции. Живет в Париже. Он устал, мечтает о достатке, сытой и спокойной жизни, ему надоели эмигрантские дрязги – и вот он совершил сделку и едет в Москву. Его тошнит от эмигрантов; в предотъездном письме писателю Наживину он язвит:

Эмиграция гниет, как дохлая лошадь. Создавать из этой дохлятины группу, питаться снова нездоровыми мечтаниями о белом генерале, о возрождении ресторана «Прага» и липацких извозчиках – невозможно.

Впрочем, только ли в этом дело? Бунин писал:

Толстой однажды явился ко мне утром и сказал: «Едем по буржуям собирать деньги; нам, писакам, надо затеять свое собственное книгоиздательство, русских журналов и газет в Париже достаточно, печататься нам есть где, но это мало, мы должны еще и издаваться!»

Адамович – поэт (не такой хороший, как казалось ему самому), литературный критик, ученик Гумилева. И, как говорили злые языки, интриган, пользовавшийся близостью к поэту, чтобы делать себе имя. А еще – человек, которого преследуют нехорошие слухи о будто бы совершенном при его участии в Петрограде убийстве. История мутная, ее отзвуки широко расходятся по всей эмиграции, но конкретно предъявить Адамовичу нечего. Два грозовых года гражданской войны он проторчал в псковском Новоржеве учителем. Почему, зачем? Неважно, теперь он едет за границу – чтобы никогда не вернуться в Россию.

Москва гудит. Шумит. В Москве бешеный ритм жизни. В Москве выпивают «море пива», как записывает в дневнике Михаил Булгаков. Пьет и «красный граф» Алексей Толстой, вернувшийся на родину: «Из Берлина приехал граф Алексей Толстой. Держит себя распущенно и нагловато. Много пьет».

Адамович, добравшийся до Парижа, времени зря не теряет – идет в редакцию кадетской газеты «Звено». Работы Адамовича листает некогда заметный либеральный политик, а теперь редактор газеты Максим Винавер. Предлагает Адамовичу попробовать написать что-то в ближайший номер. Так и определяется его судьба: Адамович быстро становится одним из постоянных авторов издания. А затем – одним из самых значимых литературных критиков всей русской эмиграции. Вера Бунина заметит в нем уже в 1925 году «петербургский налет» во всем – в поведении, во взглядах, даже в одежде.

Проживет он достаточно долго и скончается в 1972 году в Ницце, не став великим поэтом.

Счастливы ли они? А черт его знает. Толстого власть «окружила заботой», он ни в чем горя не знает, у него дача и дом в Москве, он по праву считается одним из двух флагманов советской литературы. Но в сочельник 1924 года признается другу:

Я теперь не Алексей Толстой, а рабкор-самородок Потап Дерьмов. Грязный, бесчестный шут.

Адамович в одной из критических статей, написанных в те же годы, мрачно размышляет о судьбе эмигранта:

Нельзя же сомневаться, что Россия – это, прежде всего, мы сами? не поставлено ли нам историей, как великое и тяжелое испытание, отлучение… да, от России, – не страшно и не совестно это выговорить, потому что мы говорим о том, что нас самих составляет, от себя отрекаемся, собой жертвуем?

В письме, написанном перед возвращением, Толстой рассуждал о России:

Вы скажете – Россия в конце концов развалится под властью большевиков, и Европа займет ее войсками и посадит нам царя?