Но Россия не думает разваливаться – в том-то и дело. Населения в ней от 120–150 мил., и русский народ не имеет желания быть покоренным. Да и кто полезет его покорять? Нет – все это неосновательные мечтания или пессимизм, основанный на незнании того, что в России делается.

Что ищет он в стране далекой?

Что кинул он в краю родном?..

Разговоры о тайном

1926

Есть то, о чем не говорят, будь то производство колбасы или закулисные черты политической жизни. И когда сигналы из этого потаенного мира прорываются на свет Божий, многие вздрагивают.

В 1926 году напечатаны два важных свидетельства из мира, о котором не говорят, – одно в Москве, другое за границей.

В 1920-е граница между Советской Россией и эмиграцией проницаема. Люди ездят в самых разных направлениях. В Берлине встречают советских гостей – как раз в 1926 году Набоков пишет свою пьесу «Человек из СССР», – в Москве – возвращенцев. В «Новом мире» в те годы есть нерегулярная рубрика «На том берегу», где обозревают эмигрантскую печать и реагируют на критику советской литературы со стороны уехавших. Все больше, конечно, подтрунивают – над Сириным или Степуном. Пеняют Эренбургу за неправильно использованное слово и замечают: «Ах, тяжело, живя за границей, писать по-русски».

Открываем июньский номер за 1926 год, читаем, как писатель Николай Смирнов ругает Бунина за то, что тот саркастически отзывается о писателе Борисе Пильняке и других советских литераторах:

Черное торжество смерти, проникающее ее (повесть Бунина «Митина любовь» – Е.С.) – все тот же вопль писателя, навсегда потерявшего свой мир, свой быт, свою родину. Бунин допевает последние песни старой России. Одним из памятников этой России останется его «Митина любовь»!..

Самого Николая Смирнова возьмут в 1934 году, после убийства Кирова – пять лет он отсидит в лагере в Алтайском крае. А уже в Оттепель станет советским корреспондентом парижского издания «Русские новости» и будет писать рецензии и эссе – о Бунине и Толстом, Есенине и Таирове.

Но это все потом. А сейчас доходим до последней страницы и вдруг видим странное письмо в редакцию: литератор Воронский рассуждает о том, что в предыдущем номере журнала было опубликовано произведение Бориса Пильняка «Повесть непогашенной луны», посвященное Воронскому и распространяющее «слухи» и «клевету» о смерти командарма Фрунзе; повесть предварялась издевательским эпиграфом, в котором Пильняк говорит, что читателю не надо думать о Фрунзе, читая повесть. Воронский осуждает Пильняка и отрекается от посвящения; редакция его поддерживает.

Причины этого посвящения историки видят в том, что именно Воронский посвятил писателя в историю смерти Фрунзе. А может быть, дело было в том, что именно Воронский в своем журнале написал не просто проникновенный некролог, а подлинную апологию: «Он любил этот мир упорных ткачей, потомственных металлистов, мир не сравнимого ни с чем и единственного большевистского подполья». А дальше отмечал, что Фрунзе, «не знающий колебаний в бою, на коне, с винтовкой и с маузером в руках, испытывал некоторые сомнения перед операцией: его великий инстинкт жизни и здесь оказался правым».

Разговор о предыдущем номере «Нового мира» – лукавый. Его, собственно, почти никто не видел: выпуск был практически сразу изъят из продажи, само произведение Пильняка большинством читателей не прочитано. Но все, кому надо, знают.

Действительно, Борис Пильняк, крупный советский литератор, опубликовал произведение, по сюжету которого важный советский военный и партийный деятель (в котором легко узнавался Михаил Фрунзе, напрямую, впрочем, в повести не названный) был убит в ходе ненужной ему медицинской операции. Пильняк намекает, что за убийством стоит Сталин – «негорбящийся человек из дома номер первый». Книга прорвалась в реальность из потайного мира слухов и партийных склок. Сам писатель в этот момент находится в Шанхае – он с февраля путешествует по Японии и Китаю; московские знакомые подозревают, что его отъезд неслучаен. Некоторым кажется, что он и не вернется. Но ошибаются.

Главному редактору объявляют строгий выговор. Политбюро осуждает книгу. В сентябре Пильняк все же возвращается в Москву – скандал несколько поутих, и он продолжает работу. Как будто без серьезных последствий: в 1929 году он даже ненадолго возглавляет Всероссийский союз писателей (еще не тот, единственный, а один из ряда писательских союзов 1920-х), но быстро со своим постом расстается – и снова по причине литературно-политической. В Берлине выходит его повесть «Красное дерево», которая вряд ли бы могла выйти в те годы в Москве – слишком много в ней странного: мрачных размышлений о гибели пролетариата, разговоров о промискуитете, абортах, разгроме троцкистов, юродивых…

Расплата наступит не сразу. О демарше Пильняка, совершенном в 1926 году, никто не забудет: во второй половине 1930-х писателя ждут травля, преследование, арест, пытки и казнь.

За год до публикации «Повести непогашенной луны» из Соловецкого лагеря произошел успешный побег, во главе которого стоял бывший офицер-белогвардеец ингуш Созерко Мальсагов. Вместе с товарищами ему удалось совершить страшный изнурительный переход; их преследовали чекисты и красноармейцы, но они не попались им в руки и достигли Финляндии.

Мальсагов уже был в эмиграции после окончания Гражданской войны, но поверил большевистской амнистии и в 1923 году вернулся в СССР. В Батуми над ним только посмеялись и сказали, что «сейчас покажут амнистию». Следующие два года он провел в лагерях и тюрьмах. И вот – снова свобода.

В 1926 году на английском языке выходит его книга «Адские острова: советская тюрьма на Дальнем Севере», в которой он предельно подробно рассказывает о своем тюремном опыте. Мальсагов пишет о пытках на Соловках, о том, как чекисты расстреливают заложников, оставляют заключенных голыми в лесу на «съедение комарам», о страданиях «на Секирке», о чекистских попойках.

Потайной страшный мир, о котором знали лишь узники и чекисты, вдруг становится достоянием общественности. О мире, где «человек из дома номер первый» может решать судьбу крупных чиновников, и об адском острове, куда могут попасть те, кто не удостоился высокой чести пасть жертвою правительственных интриг, узнали – и это уже не скрыть.

Говорят об этом и шепотом, и громко. Но теперь этот тайный мир хотя бы назван по имени.

Время расставаться с иллюзиями

1928

Есть дурацкая вещь, которая приходит с возрастом: теперь вы на практике понимаете, что народные поговорки, мудрости, афоризмы действительно правдивы. Нет, вы, конечно, и до этого подозревали, что они не врут, но потом происходит в жизни что-то такое, после чего только и остается сказать: «Будет день, будет и ночь». Или там – «Бог шельму метит». Наконец, можете прошептать: «Где тонко, там и рвется».

К концу 1920-х годов многим советским гражданам и российским эмигрантам пришлось понять, что снявши голову, по волосам не плачут. Ну или что разбитую чашку не склеить – хотя, кажется, в