с самоуничижением употребляя captatio[86], он рассуждает о своем образовании, не пошедшем впрок: «Вопреки попыткам моей семьи воспитать меня должным образом, а также всем предостережениям и советам друзей, я довел себя до нынешнего жалкого состояния, в котором, попусту растратив полжизни, оказался без единого навыка, которым можно было бы заработать на достойную жизнь».

Однако он хорошо владел кистью, как для рисования, так и для письма, и вдохновлялся тем, что видел на окружающих улицах. Пекин середины XVIII в. был местом, где стоило побывать. Знаменитый афоризм современника Цао Сюэциня, доктора Джонсона — «когда человек устает от Лондона, он устает от жизни», — верен и в отношении цинского Пекина. Это был один из тех периодов китайской истории, когда, как в танском Сиане, сунском Кайфэне или южносунском Ханчжоу, пекинская городская жизнь просто кипела, переливаясь через край.

В XVIII столетии Пекин с населением более миллиона человек был одним из самых динамичных городов мира. Сюэцинь жил в сердце обширной многонациональной и многоязычной империи, а ее переполненные улицы лежали прямо за его входной дверью. Он видел огромные караваны, иногда по две тысячи верблюдов за раз, направлявшиеся в сторону Монголии. Они везли плиточный чай за пустыню Гоби или уголь в Россию. Из Центральной Азии по Шелковому пути постоянно шли товары: драгоценные камни, специи, ткани, изделия из кожи и металла, дыни, сухофрукты всех видов. С ближайшего перекрестка открывался вид на Чунвэньмэнь — ворота Превосходной учености, высоко возвышавшиеся над крышами домов. Это была большая кирпичная арка с массивной деревянной надстройкой из трех ярусов, где на балконах размещалась стража. Большой колокол возвещал о закрытии ворот в конце дня.

Совсем рядом располагались многолюдные ночные рынки; над крышами носился едкий запах, источаемый множеством мелких винокурен, а по изрезанным колеями улицам грохотали тележки пивоваров. Живя бок о бок с простыми людьми, Цао Сюэцинь часто видел на углах актеров, фокусников и сказителей. Кроме того, Пекин был городом храмов — как огромных государственных учреждений, так и небольших местных святилищ. До Татарского города и его предместий, где проходили большие храмовые праздники, было всего несколько минут ходьбы. Судя по его книге, он был восхищен традициями и обычаями народов со всего Китая, которые собирались там в подобные дни.

Самой любимой святыней горожан и, конечно же, самого Цао Сюэциня был великий даосский храм Дунъюэ, называемый также храмом Владыки Восточной горы‹‹23››. Он был посвящен духу-покровителю священной горы Тайшань. Храм был воздвигнут при империи Юань, когда в Китае на первый план вышел тибетский буддизм, представлявший собой древнюю смесь из буддийских верований и народной религии. Он стоял в полутора километрах от Восточных ворот Татарского города, на том же месте, где стоит и сегодня. Несмотря на разгром, пережитый в ходе «культурной революции», в последние годы храм неспешно восстанавливался. Во времена Сюэциня это был практически отдельный небольшой город с зарослями древних кипарисов и просторными дворами — центр общественной жизни Пекина. Здесь отправлялись особые обряды для различных гильдий: плиточников, плотников, каменщиков, производителей извести, декораторов, мясников, горняков, банщиков, повитух. Во время праздников городские актеры давали представления, и даже уличные побирушки назначали здесь свои встречи. Люди всех возрастов и классов — мужчины и женщины, старые и молодые, горожане и крестьяне, знатные и простые — в дни праздников общались друг с другом, сливаясь в единый «нерасторжимый поток». Это был мир народной религиозности, которая повсеместно сохранялась вплоть до революции 1949 г.

Внутренняя планировка святилища символически копировала устройство вселенной. Это был комплекс из 72 молелен, небольших комнат, изображающих все «ведомства» Ямы — бога мертвых, который пришел из тибетского буддизма. Говорили, что, «когда человек входит в храм Дунъюэ, он натыкается на врата 72 потусторонних присутственных мест, и его тотчас охватывает ужас». В кругах преисподней, где людей карали за грехи, царила своеобразная адская бюрократия: здесь соседствовали Ведомство определения судьбы, Ведомство жизни и смерти, Ведомство блуждающих призраков, Ведомство своевременного возмездия и так далее. Но тут же паломник мог найти и духов-покровителей деторождения, хорошего зрения, продвижения по службе, избавления от заразы, а также особого Лунного старца, который был весьма востребованным божеством — покровителем брака.

В главном зале стояла статуя самого повелителя горы Тайшань со всеми его прислужницами и слугами, советниками, чиновниками и полководцами. Вдобавок его сопровождали исконные божества Китая: Фу-си, Шэнь-нун (Первый земледелец) и Хуан-ди. Располагая столь всеобъемлющим пантеоном, храм был настоящим хранилищем исторической памяти Китая.

В наши дни что-то подобное можно найти в Индии, в ее народном индуизме. Иначе говоря, в переполненных дворах самого популярного храма Пекина была представлена вся человеческая жизнь.

Мир как художественный вымысел: автор и цензор

Таков был город, в котором в 1730–40-х гг. рос Цао Сюэцинь. Нам не сложно проследить, как поток чувственных впечатлений, городские легенды и духовные топографии превращались для начинающего писателя в богатый источник метафор и символических пейзажей. Нечто похожее происходило и в Европе, где духовные топографии схоластической теологии Высокого Средневековья с ее девятью кругами чистилища и ступенями загробных кар предоставили Данте образную структуру для его «Божественной комедии».

Ключевым элементом книги Цао Сюэциня будет сатира на традиционную религию, выполненная в стиле, который мы сегодня назвали бы магическим реализмом. Автор, например, начинает с того, что ведет читателя через великие врата Беспредельной страны грез к выдуманным им сердечным учреждениям с говорящими названиями, среди которых Палата безрассудных влечений, Палата несчастных судеб, Палата осенней скорби и иные тому подобные[87].

Однако в литературном мире XVIII в. любая сатира таила в себе опасность. Пекинские годы становления Сюэциня как писателя оказались временем литературных чисток. К 1730-м гг. император Юнчжэн укрепил свою власть на всех направлениях. Во внешнем мире он сплотил империю в невиданных прежде границах, вбирающих Синьцзян, Монголию и Тибет. «С тех пор как наша династия Айсингиоро стала править Китаем, — провозглашал он в одном из императорских документов, — монголы и другие племена, населяющие самые отдаленные области, были включены в состав нашего государства. Это великое приращение земель империи».

Внутри страны в 1730-х гг. император Юнчжэн развернул пятилетнюю кампанию борьбы с неугодной литературой. Любого писателя, заподозренного в намеренной клевете или порицании императора, ожидало «тюремное наказание за слова». Нескольких литераторов казнили. Но в 1736 г. Юнчжэн, которому было всего 56 лет, внезапно умер. Его здоровье было подорвано эликсирами, призванными продлить жизнь, хотя ходили слухи, что его убила женщина, чью семью казнили во время инициированных им гонений на мастеров слова.

Ему наследовал сын Айсингиоро