указа». Он был призван помочь сплочению страны, а также противодействовать вторжению христианских миссионеров. Традицию поддерживали и в XX в. Известный радикальный сторонник «новой культуры» Го Можо, родившийся в 1892 г., писал в своей автобиографии, что в юности, прошедшей в маленьком городке в провинции Сычуань, он и другие жители любили слушать лекции о «Священном указе».

Лектор приходил в поселок, ставил на перекрестке стол и в качестве подношения тексту воскурял благовония и зажигал свечи — почти как на алтаре. Он кланялся и опускался на колени, четырежды касаясь лбом земли в низком поклоне, а затем декламировал шестнадцать принципов, поясняя их историями, часть из которых заимствовались из народных сказок или популярных романов. То была форма повествования, транслирующая официальную мораль государства через сюжеты массовой культуры, — и потому, возможно, она более эффективно передавала конфуцианский дух маньчжурского правления, чем возвышенный классический язык бюрократов и ученых-чиновников.

Традиция дидактического морализаторства на политические темы не угасла с концом империи. Вплоть до середины XX в. она продолжала жить в форме сельских лекториев, организуемых пропагандистами-коммунистами — к немалому огорчению многих трудящихся, вынужденных выслушивать марксистскую тарабарщину после целого дня изнурительной работы. А совсем недавно правительство Си Цзиньпина обнародовало шестнадцать пунктов добросовестного гражданства, которые ныне доступны в приложении для мобильных телефонов под названием «Изучай Си, могучая нация!». Для любого китайского правительства вопрос о том, как управлять таким огромным населением, обеспечивая его преданность, остается ключевым.

В XVIII в. эти идеи, как и задумывал Канси, дошли до самого основания социальной пирамиды; они были особенно востребованы в ходе цивилизаторской миссии, реализуемой Цин на имперских окраинах. Хорошим примером здесь выступает провинция Юньнань, расположенная на крайнем юго-западе страны, где в 1730-х гг. имперским уполномоченным служил выдающийся управленец Чэнь Хунмоу. Спустя столетие после того, как путешественник Сюй Сякэ исследовал эти дикие приграничные земли в компании туземных вождей (см. главу 15), империя Цин мобилизовала огромные военные ресурсы, чтобы подчинить регион себе, и теперь стремилась установить здесь прямое китайское правление. Имперская администрация намеревалась включить эти территории в состав китайского государства, задействуя амбициозные образовательные проекты. Добиваясь массовой грамотности, власти открывали школы китайского языка; сотни новых образовательных учреждений были обеспечены учебными пособиями, содержавшими классические сочинения, исторические труды и антологии, произведения о сыновней почтительности и правила Чжу Си по ведению домашнего хозяйства. Вместе со «Священным указом» учебная литература доставлялась в каждую начальную школу Юньнани, причем если накануне 1730-х гг. таковых насчитывалось двести, то к концу пребывания Чэнь Хунмоу на посту провинциального уполномоченного — уже семьсот. «Наша нация задает образец правильного человеческого поведения, опираясь на который можно обучать остальные народы», — писал Чэнь.

Благодаря Великой реформе маньчжуров и их усилиям по внедрению качественного и справедливого властвования удалось достичь многого. Для управленцев, подобных Чэнь Хунмоу, главный вопрос был предельно ясен: каким образом Китаю, численность населения которого уже перевалила за 200 миллионов, управлять всеми этими людьми, кормить и защищать их? Задача была ничуть не менее сложной, чем в XI в., когда Ван Аньши и Сыма Гуан спорили о новом политическом курсе. Масштаб управленческих проблем, с которыми приходилось и проходится сталкиваться Китаю, был и остается поистине беспрецедентным.

Естественно, это требовало глубоко авторитарной государственной культуры, отторгавшей притязания на интеллектуальные свободы, которые, в частности, ненадолго воплотились в упоминавшемся выше движении периода Поздней Мин. При Канси были запущены величественные издательские проекты, хотя все они оставались консервативными в прямом смысле слова. Например, великий «Словарь Канси»‹‹11›› 1710 г., содержавший примерно 49 тысяч иероглифов с обилием цитат и примерами словоупотребления, стал одним из самых примечательных издательских начинаний той поры, причем как для Востока, так и для Запада. Интересно, что он увидел свет раньше, чем «Словарь английского языка» Сэмюэля Джонсона, появившийся в 1755 г.

Тем не менее на протяжении всего цинского периода писателей нередко преследовали и казнили, а их книги сжигали. Начало этим инквизиционным репрессиям было положено в 1661 г., когда расследовалось дело о несанкционированной властями «Истории империи Мин». Цинские власти с параноидальной подозрительностью воспринимали любые намеки на лояльность к правителям Мин; в итоге семейства, причастные к публикации, включая типографов и книготорговцев, а также недосмотревших чиновников, были казнены или сосланы. Семья автора была вырезана полностью, а наряду с ней были убиты еще семьдесят человек.

В конце правления Канси за антиманьчжурские сочинения был осужден Дай Минши (1653–1713) из Тунчэна; как отмечалось выше, провинция Аньхой, где располагался этот город, в прежние времена породила влиятельное литературное движение (см. здесь). Император счел необходимым лично высказаться в оправдание смертного приговора: «Он стал единственным ученым за все время моего царствования, которого я казнил за изменнические сочинения»‹‹12››. Канси ссылался на «дикие и безрассудные писания» этого автора, а также на его связи с семейством Фан (см. главу 14), особо подчеркивая, что литератор осмелился опубликовать девизы правления трех претендентов на престол, которые от имени Мин продолжали сражаться с маньчжурами и после того, как те основали новую империю. Дай Минши, в свою очередь, настаивал, что конфуцианские принципы составления исторического сочинения просто требовали от него обязательного упоминания этих минских деятелей. Он также утверждал, что «правительство практикует цензуру, люди до сих пор избегают темы падения Мин, сведения о завоевании уничтожаются и скрываются». По мнению же Канси, он проявил милосердие к вольнодумцу:

Коллегия наказаний рекомендовала подвергнуть Дай Минши мучительной смерти, казнить всех его родственников старше шестнадцати лет, а всех родственниц, а также детей обратить в рабство. Но я был милостив и смягчил приговор, ограничившись обезглавливанием и пощадив родню. Историю могут писать чиновники, но в конечном счете ответственность ляжет на императора, в правление которого пишется история, и именно государя грядущие поколения будут обвинять в искажениях и ошибках. Я не могу этого допустить.

Гонения на литературу будут угрожать китайским писателям на протяжении всего существования империи. Продолжаются они и в наше время. В середине XVIII в. репрессии достигли апогея, приняв форму всеобъемлющей литературной инквизиции, которая сложилась вокруг «Полного собрания книг по четырем разделам» («Сыку цюаньшу»), начатого по приказу императора Цяньлуна в 1772 г. Внимание цензоров — а поговаривали, что и самого императора, — привлечет даже величайший из всех китайских романов. Рассказ об этом переносит нас в самый центр придворной жизни, общества и литературы золотой поры империи Цин.

Семейная сага XVIII столетия

В ясный осенний день с площади Тяньаньмэнь и из Запретного города в Пекине можно увидеть серые хребты Западных гор (Сишань). Там, недалеко от Ботанического сада, в