на Западе. Преобладающей ее репрезентацией стало государство, деградирующее на фоне индустриализации и инноваций, продвигаемых Европой, и неспособное дать удовлетворительные ответы на запросы современности — в той ее интерпретации, которая отстаивалась западной культурой. Тем не менее в XVIII в. иностранные путешественники и авторы описывали Китай как наиболее процветающее и самое управляемое государство на земле. Возможно, они были правы. Империя просуществовала 267 лет. К середине этого периода, имея более четверти мирового населения, Китай под властью трех великих императоров достиг наивысшего уровня материального благополучия и политической стабильности, и так продолжалось вплоть до его роковой конфронтации с Западом. Обществу цинской эпохи были присущи многие черты европейского Просвещения: здесь имелись банки, торговые гильдии, благотворительные организации, научные и литературные клубы, а также широкий доступ к образованию.

Это было время выдающихся достижений в изящных искусствах, а также поэзии и прозе, включая женскую литературу. В настоящей главе упомянутый период рассматривается сквозь призму реальных человеческих жизней: императора Канси (возможно, величайшего из всех китайских правителей), Цао Сюэциня — несчастливого писателя, чья семейная сага вдохновила его на создание самого популярного китайского романа, а также «хозяюшки Сюнь» — простой женщины из столичного переулка, старавшейся прокормить семью в трудные времена. Наш рассказ начинается вскоре после маньчжурского завоевания с эссеиста Чжан Дая, которого мы в последний раз встречали на ночном пароме — он тогда, обуреваемый нахлынувшими чувствами, возвращался к местам своей молодости.

Сны у Западного озера

Тени ползут по изумрудно-зеленым холмам, а заходящее солнце превращает Западное озеро — Сиху — в чашу, наполненную золотом. Над мерцающей водой, в весельной лодке, в облачении из грубой шерсти, стоит Чжан Дай‹‹1››. Сейчас ему почти шестьдесят. Он сильно изменился со времен империи Мин, когда, согласно собственному горькому признанию, был «повесой в шелковых шароварах, неизлечимо тяготеющим к роскошной жизни, изящным особнякам, симпатичным девушкам, милым юношам, роскошным облачениям, изысканным блюдам, ярким фонарям, фейерверкам, театру, музыке, антиквариату, цветам и птицам». Война, по крайней мере, здесь, давно закончилась. На берегах Западного озера больше не осталось знакомых достопримечательностей. Приозерные деревни, особняки и виллы знатных семейств исчезли: «Даже наш собственный сад с его летним домиком… рассыпался в прах… а наши гибкие ивы, персиковые деревья, башенки и павильончики выглядели так, словно их внезапно настиг потоп». От старой жизни музыкальных помостов, танцевальных площадок и вечерних представлений ничего не осталось.

Изгнанный из своего поместья, располагавшегося у подножия Драконьей горы (Луншань) в Шаосине, Чжан Дай какое-то время вел жизнь странствующего буддийского монаха. Он попрошайничал, голодая в убогих ночлежках, где «кровать была шаткой, а котел треснувшим». Оставаясь верным приверженцем Мин, он так и не смирился с властью маньчжуров и посвятил последние годы своей литературной деятельности написанию масштабной истории минской эпохи. Теперь же, когда он вернулся на Западное озеро, перед его взором сменяли друг друга трогательные персонажи из утраченного прошлого: «рябой Лю», сказитель с лицом, иссеченным шрамами, и «голосом, гудевшим как большой бронзовый колокол»; старый Поп Мин с его чайным домиком; Ван Юэшэн — самоуверенная куртизанка, «надменная и равнодушная», которая «ни за что не хотела общаться с мещанами», пленяя вместо них богатых ухажеров. Однако ныне господами его мира стали маньчжуры. «Вот уже 23 года я живу постояльцем в чужом доме, — писал он летом 1671 г. — Когда мне было пятьдесят, моя страна лежала в руинах и я нашел убежище в горах. С 1644 г. я жил как в тумане. Оглядываясь назад, я думаю, что те дни, отстоящие от нас на два десятилетия, принадлежали иному миру. Жизнь при империи Мин кажется сном». «Возможно, я родился не вовремя», — заключает он.

Я так долго был разлучен с Западным озером — с тех пор прошло почти 28 лет, — но каждую ночь оно появлялось в моих снах. Это Западное озеро снов ни на день не покидало меня. Поэтому я написал 72 рассказа, собрав их в книге под названием «Во сне вспоминаю озеро Сиху», чтобы передать будущим поколениям свои размышления об этом чудесном месте. Я словно исследователь, вернувшийся домой из долгого морского странствия…‹‹2››

Оказавшись наконец на берегах своего любимого Западного озера, Чжан Дай в ужасе «поспешил прочь»: «Я решился на свое путешествие исключительно из-за этой книги, но, учитывая то, что мне открылось, могу сказать: было бы гораздо лучше, если бы я ограничивался только Западным озером моих снов: тогда оно осталось бы нетронутым».

Маньчжурская реформа

Теперь Китай находился под новой властью — в нем утвердилась Великая Цин. Однако, несмотря на все последующие свершения этой империи, горечь, вызванную завоеванием, так и не удалось изжить до конца; нанесенные им раны заживали очень медленно. На самом деле, как представляется, до конца они так и не затянулись. Как и монголы, маньчжуры навсегда останутся для Китая чужеземцами, и до самого краха империю Цин будут терзать восстания, участники которых призывали к реставрации Мин. Для тайных обществ, стоявших за многими крестьянскими бунтами цинского периода — будь то восстания «Белых повязок», «Красных шарфов», «Белого лотоса», боксеров или беспорядки 1910 г. в Чанше, свидетелем которых стал Мао Цзэдун, — главный лозунг оставался неизменным: «Восстановим империю Мин!»

Интересно, что в одном весьма существенном смысле реставрации Мин на самом деле суждено было состояться. Со временем великим достижением маньчжуров будет не только создание крупнейшей китайской империи, но и восстановление конфуцианского духа Китая. Они заново отстроят государство и его культуру: порой будет казаться, что в них больше китайского, чем в самих китайцах. Маньчжуры были северянами и поэтому оставили столицу в Пекине. Отсюда они управляли огромной империей, которая к XVIII в. раздвинула свои пределы до Монголии, Синьцзяна и Тибета. Они построили крепости во всех крупных городах Китая и разместили в них гарнизоны, укомплектовав их своими лучшими войсками, которые назывались восьмизнаменными.

Императоры часто совершали грандиозные инспекционные поездки, чтобы следить за «богатым и распущенным» югом, к тому времени однозначно превратившимся в средоточие китайской цивилизации. Крупные южные центры — Янчжоу, Уси, Сучжоу, Чжэньцзян, Чанчжоу, Нанкин и Ханчжоу — превратились в очаги культуры, содержавшие собственные академии, которые финансировались за счет огромных состояний местных купцов, а также торговцев тканями и солью.

Под властью маньчжуров образованным людям Китая в очередной раз пришлось задуматься о значении «нашей культуры»‹‹3››. В попытке компенсировать физический и психологический ущерб, нанесенный завоеванием, маньчжуры заключили культурный союз с этими элитами. Они спонсировали искусство, книгоиздание и науку, положив начало периоду, который вполне