В наши дни пекинцы приезжают сюда, чтобы полюбоваться пышным весенним цветением персиков и вишен, а также красотами осеннего праздника Красных листьев, когда склоны холмов играют всеми цветами осени: оранжевым, красным, золотым, малиновым. С середины 1740-х гг. где-то здесь жил обедневший герой нашего повествования, которого звали Цао Сюэцинь. Его друзья называли это место селением Желтых листьев. Склон, на котором оно располагалось, был покрыт лесом, а ветер рябил поверхность озера и раскачивал ивы по берегам. Жилищем, как рассказывал сам Цао Сюэцинь, ему служила «крытая соломой хижина с циновками на окнах, глиняной печью и веревочной кроватью», ставни которой не слишком защищали от суровых пекинских зим.

В ту пору какой-то друг нарисовал Цао Сюэциня — возможно, прямо здесь, в этом самом месте‹‹13››. Тот сидит у ручья, облокотившись на камень, на фоне бамбуковых зарослей. Рядом лежит музыкальный инструмент — цинь в тканевом чехле, — а также узел со свитками и кистями. В портрете, пусть и довольно беглом, безошибочно узнается реальный человек, находящийся, судя по его виду, где-то в начале средних лет. Он невысок и полноват. На лысеющей голове над ушами еще осталось немного волос, глаза широко расставлены, брови скошены, как на клоунской маске. Если не ожидать от наброска слишком многого, то лицо покажется довольно нескладным или даже чуточку комичным: обвисшие усы, бритый подбородок, нос типичного пьяницы. Выражение проказливое, а в глазах сверкают огоньки, свидетельствующие об остроумии, которое способно развеселить любую компанию. Наш герой был настолько занимательным собеседником, особенно под выпивку, что, по свидетельству одного из приятелей, «где бы он ни появился, вокруг всегда начинала бурлить жизнь».

Отпрыск семьи, некогда пользовавшейся благосклонностью самого императора Канси, Цао Сюэцинь потерпел жизненное крушение, выбросившее его сюда, на Западные горы. В основном он перебивался случайными заработками, хотя какое-то время прослужил и в государственной канцелярии, откуда потом ушел. Предлагая частные уроки и рисуя, он продавал свои картины, чтобы расплатиться с долгами за выпивку. Ему довелось даже поработать управляющим винной лавкой и чайным домиком — до тех пор, пока нанявшая Цао знатная семья не выбросила его на улицу, узнав о том, что от нашего героя забеременела служанка. Теперь же у него наступила черная полоса, он слишком много пил. При этом, однако, он продолжал писать роман, идея которого не оставляла его более десяти лет. Он создавал свое произведение отдельными кусками, предлагая копии друзьям — зачастую в обмен на сытный обед и кувшин вина. «Если вам хочется знать, что будет дальше, — говорил он, — обеспечьте меня жареной уткой и хорошим шаосинским вином, и я буду рад услужить!»

Здешнюю хижину он получил с помощью «Белого знамени» — подразделения маньчжурской армии, в котором состояли его предки. В ней он прожил последние шесть лет своей жизни, возможно, со своей второй женой, «перебиваясь одной кашей» и беря взаймы, чтобы не кончался алкоголь. По крайней мере, открывавшийся с гор вид на столицу давал ему некоторое утешение: «Все вокруг напоминало о моей бедности — соломенные крыши, плетневые стены, веревочная кровать. Но это никак не препятствовало воображению. Прелести природы за дверью, утренний ветерок, вечерняя роса, цветы и деревья воодушевляли браться за перо. Разве что-то могло помешать мне превратить все это в историю, рассказанную языком народа?‹‹14››»

Писательский замысел предполагал создание ни больше ни меньше как величайшего китайского романа. То была история семьи, которая более столетия находилась на вершине маньчжурского мира, наполненная дворцовыми интригами, страхами, любовными переживаниями, разбитыми мечтами. Для китайцев его роман станет излюбленной книгой. В современном мире, благодаря кино и телевидению, о нем узнали буквально в каждом доме. Однако за этим вымышленным повествованием таится реальная история реального рода, семьи самого автора. Взлеты и падения этих людей на протяжении четырех поколений позволяют нам заглянуть в мир политики и культуры славных времен империи Цин. Но, чтобы приступить к этой истории, сначала нужно вернуться в прошлое, к предкам Цао Сюэциня, жившим за сто с лишним лет до событий, изложенных в романе.

Род Цао — это ханьцы с северо-востока Китая. В конце 1610-х гг., когда империя Мин находилась в упадке, земли их предков попали под власть маньчжуров, и прадедушка Цао Си был обращен завоевателями в рабство. В 1645 г., после маньчжурского покорения собственно Китая, старая пекинская бюрократия, возглавляемая евнухами, была упразднена, а вместо нее сформировали новое управление императорского двора, укомплектованное китайцами хань. Среди них оказались и представители Цао, ставшие личными слугами самого могущественного маньчжурского князя Доргоня, возглавлявшего в маньчжурской военной системе формирования «Белого знамени». Поскольку его племянник Шуньчжи[84] — первый маньчжурский император (1644–1661) — был слишком молод, чтобы править самостоятельно, Доргонь стал ключевой фигурой дворцовой политики. Благодаря покровительству князя смогла возвыситься и семья Цао.

Все слуги, прикрепленные к царскому клану, были этническими ханьцами из знатных семей, которых пленили или поработили во время завоевания. Таким образом, их статус был хотя и невысоким, но тем не менее особенным. К тому же Цао весьма гордились своим происхождением. Их предки способствовали возвышению империи Сун в X в., а это означало, что в истории Китая они играли важные роли задолго до появления маньчжуров. В новом маньчжурском мире семейство неуклонно шло в гору. Участвуя в царских охотах и объезжая лошадей бок о бок с новыми властителями, Цао приобщались к их военной культуре, но, помимо этого, они выступали и в качестве тонких толкователей традиционной китайской культуры, преподносимой чужеземцам-маньчжурам.

Ключевое место в этих отношениях занимала жена прадеда Цао Сюэциня, госпожа Сунь. Она стала кормилицей в царском доме, а ее сын Цао Инь с детства воспитывался вместе с мальчиком, который впоследствии сделался императором Канси. Госпожа Сунь была не просто нянькой, а «обучающей и наставляющей матерью», оказавшей огромное влияние на формирование личности молодого императора. Благодаря этой связи семья взойдет по социальной лестнице до самых небес. Первый маньчжурский император умер от оспы, не дожив до тридцати лет. Его третий сын — восьмилетний мальчик, который также перенес оспу и по счастливой случайности остался жив, — в 1661 г. стал императором Канси[85].

Цао Си как доверенный друг получил повышение, а его сын Цао Инь — молочный брат юного императора и его товарищ по учебе — оказался ближайшим доверенным лицом. В конце концов Канси назначил Цао Си императорским уполномоченным по тканям в Сучжоу: это была весьма завидная и доходная должность, на которой тот курировал шелковые