а затем как единоличный правитель. Последние годы жизни великого властителя были омрачены дворцовыми интригами и болезненными слухами об измене сыновей. На фоне ожесточенной вражды различных группировок император впал в паранойю, сделавшись крайне жестоким и подозрительным даже в отношении ближайшего окружения. «Если я смогу умереть, не вызвав смуты, — писал он незадолго до смерти, — то мои желания будут исполнены». Любая смена правителя в Китае всегда была крайне опасным делом, но теперь, при огромном размере императорской семьи, такой поворот был опасен вдвойне. От своих жен и наложниц Канси имел множество детей; у него было 24 сына, старшие из которых начали борьбу за престол еще до смерти отца.

Победителем из нее вышел не назначенный преемник, а своевольный узурпатор. Власть досталась четвертому принцу Иньчжэню, одному из двадцати четырех сыновей Канси, который, провозгласив себя императором, присвоил себе имя Юнчжэн‹‹18›› (1722–1735): это означало, что девизом его правления провозглашались слова «Гармония и справедливость». Мстительный, коварный и злобный, Юнчжэн был полон решимости искоренить коррупцию, которая опустошала казну. Особую неприязнь он испытывал к царедворцам из ближнего круга покойного императора. Придя к власти, он немедленно выступил против старых друзей своего отца и их союзников, в том числе против семьи Цао. Его метод состоял в том, чтобы, преследуя почтенные семейства за долги, добиваться их финансового краха. Император Юнчжэн захватывал имущество, владения и земли, мотивируя свои действия в стилистике настоящего разбойника; «никогда прежде в императорских указах не использовался столь вульгарный язык». Первой жертвой стал шурин Цао Фу. Затем император нацелился на самого Цао Фу. У того имелись огромные долги, по большей части унаследованные от деда Цао Иня, в течение всей жизни остававшегося щедрым меценатом и благотворителем. Цао Фу ответил на обвинения императора докладной запиской, сквозь учтивый тон которой сквозит едва сдерживаемый страх. По всей видимости, он с трудом держал в руке кисть:

Ваше Императорское Величество! Ранее я имел честь писать Вам о финансовых недостачах на императорской текстильной фабрике, в том же докладе попросив Вас высочайше предоставить мне три года на сведение баланса. Сегодня, получив документы из Вашей канцелярии, я понимаю, что Вы приняли этот план с безграничным великодушием, свойственным Вашему Императорскому Величеству. Я, Ваш вечно почтительный слуга, осознаю, что не выполнил свой долг и заслуживаю того, чтобы меня разорвали на куски без всяких жалоб с моей стороны. Однако неожиданно я был благословлен Небом и спасен Вашей милостью. Ваш покорный раб, я сейчас поистине заново родился и готов с благодарностью ожидать любого наказания.

Теперь Цао Фу в открытую подвергался критике, и в июне 1722 г. императорский двор прекратил платить ему жалованье на том основании, что его ткани были недостаточно высокого качества. Недоброжелатели наперебой уличали его в сокрытии имущества и продажности‹‹19››. В начале декабря ему было предъявлено обвинение в получении взяток; он официально был провозглашен «преступным чиновником». Затем, 24 декабря, император поставил последнюю точку в деле, обрекавшую его на разорение:

Нанкинский уполномоченный по производству тканей Цао Фу плохо справлялся со своими обязанностями и вверг департамент в значительные долги. Я часто откладывал выплату им задолженности, но вместо того, чтобы работать над ее погашением, Цао Фу тайно передавал собственность в другие руки и прятал свое имущество. Какое отвратительное поведение, полностью лишенное благодарности! Настоящим я приказываю губернатору области Цзяннань опечатать всю собственность Цао Фу и арестовать его главных слуг. Имущество подчиненных также должно быть опечатано до тех пор, пока им не займется новый уполномоченный по тканям. Кроме того, я полагаю, что Цао Фу может попытаться прислать в область Цзяннань своих людей из разных мест, чтобы переписать свою собственность на других лиц до завершения конфискации: со всем тщанием проверяйте каждого приезжего‹‹20››.

Государственные исполнители в сопровождении солдат прибыли в нанкинский дом семейства. Члены семьи и прислуга были схвачены. Вещи, находившиеся в каждой из комнат, скрупулезно описали, а двери заклеили полосками бумаги и опечатали. В конфискационной ведомости, охватывающей всю их недвижимость, были указаны 483 помещения в десятке различных мест, включая главный дом — тот самый, где в прежнее царствование, когда Канси наведывался к ним погостить, проходили их золотые дни и сокровенные ночи. Сюда же были включены угодья и сады общей площадью около пятидесяти акров с обслуживающим персоналом из 114 человек — поваров, конюхов, служанок, — которые отныне переходили в собственность государства. В отдельном списке перечислялись мебель, «старая одежда и прочая домашняя утварь», включая даже сто закладных квитанций из ломбарда на сумму в тысячу лянов серебра. На допросе слуги заявили, что хозяин задолжал им 32 тысячи лянов серебра. Очевидно, что в преддверии окончательной развязки семья уже какое-то время была не в состоянии оплачивать свои счета. В документе более поздней поры говорится, что, когда бедственное положение семейства в конце концов вышло на поверхность и стало ясно, что никакого тайного богатства, вопреки утверждениям обвинителей, у них просто нет, «даже сам император почувствовал к ним жалость».

Возможно, именно поэтому в 1729 г. Сын Неба, вынудив семью переехать в Пекин, позволил им сохранить скромный домик неподалеку от Татарского города‹‹21››. Там бабушке, вдове Цао Иня, разрешили держать шесть слуг — «чтобы прокормить себя». Домишко находился сразу за воротами Чунвэньмэнь в Китайском городе, расположенном на полпути между храмом Неба и главной стеной Татарского города. На подробном официальном плане городских улиц, составленном в XVIII в., дом представлен в плотной паутине переулков и окружении других зданий. У него одноярусный, выложенный плиткой внутренний двор, а стоит он на одном из перекрестков главной дороги, ведущей от городских ворот. В северной части дома располагались пять жилых комнат, а в южной — кухня, уборная и кладовые для хранения риса и зерна. Дом стоял, пока в 2003 г. всю территорию не выровняли, расширяя городскую проезжую часть. Внутри до самого конца сохранялись четыре двери-ширмы с вырезанными на них иероглифами дуань, фан, чжэн и чжи. Эти четыре символа составляли семейный девиз — «добродетельность, честность, порядочность и справедливость», — который внук Иня не забыл упомянуть в своем романе, где его использует вымышленная семья.

На улицах старого Пекина‹‹22››

В 1729 г. Цао Сюэциню было четырнадцать, и он начинал новую жизнь вместе с бабушкой и всей большой семьей в пригороде столицы. Избалованное детство привилегированного ребенка закончилось: теперь он был настороженным подростком, не доверяющим в эти беспокойные времена никакому авторитету. Позже, работая над своим романом,