Сюэчэн также упоминает и о ее специфическом чувстве юмора. Однажды ее муж уехал в трехлетнее путешествие на юг, оставив ее с шестью иждивенцами. Когда он вернулся, она пошутила, что для того, чтобы добыть денег и прокормить обнищавшую семью вкупе с несметными гостями, она продала его ценную библиотеку редких книг. На самом же деле она бережно сохранила ее, каким-то образом умудряясь при этом сводить концы с концами.

«Она любила со мной разговаривать», — вспоминал Чжан Сюэчэн. Женщина даже рассказывала ему о своих снах. Однажды она достала свои старые счетные книги, чтобы показать, как все эти годы управляла финансами. Она так и не дождалась благодарности за это важнейшее дело от своего равнодушного и ленивого мужа. «В конце концов, все это оставило свой отпечаток на ее измученном заботами лице», — пишет Чжан Сюэчэн. Позже женщина снабжала его материалом для своей биографии, то же самое делали и ее дочери. Одна из них даже написала по его просьбе рассказ о своей матери. Когда после ее смерти эти записки прочитал ее муж, он зарыдал, осознав все благородство ее характера и свое собственное легкомыслие. «Как же я подвел тебя, как я подвел тебя!» — восклицал он.

В 1768 г. в возрасте 54 лет хозяюшка Сюнь умерла. Перед этим она какое-то время болела, убитая горем из-за смерти старшей дочери. Ее история — маленькая домашняя трагедия, разворачивавшаяся на фоне того величия, которым сопровождалось царствование Цяньлуна. Уже в следующем столетии положение женщин в императорском Китае начнет меняться. Госпожа Сюнь и ее дочери были женщинами, обладавшими моральной стойкостью и необычайным здравомыслием; вот почему для Чжана было великой честью наслаждаться их искренней дружбой. Из привязанности и близости родилась потребность написать о них, а также о других выдающихся женщинах собственной семьи.

В том же духе об окружавших его женщинах писал и Цао Сюэцинь: именно они вдохновили его на создание романа, несмотря на то что в самом произведении женские персонажи предстают перед нами вымышленными фигурами. Аргументы Чжан Сюэчэна, касающиеся женской учености, несли в себе более широкий смысл: по его мнению, женщины ничем не хуже мужчин, а в каком-то смысле женская роль в сохранении «нашей культуры» даже более важна, чем роль мужская. В близких ему женщинах, по замечанию современного переводчика, его восхищала «интуитивная способность чувствовать, как следует поступать в той или иной сложной ситуации, и действовать соответственно с тщанием, пониманием и изяществом. <…> Требования, предъявляемые жизнью, были подчас ошеломительными, а ставки огромными, однако их умение быть на уровне требований и готовность платить нужную цену казались ему безграничными». При этом Чжан Сюэчэн прекрасно понимал, что лишь очень немногим женщинам удается избежать страданий в браке и что даже многообещающий поначалу брачный союз может испортиться — и тогда поправить дело не сможет уже никто.

Эти глубочайшие выводы, которые остаются важными и для нашей историографии в XXI в., также послужили основой для исторических изысканий Чжана. Хотя сегодня его нередко сравнивают с европейскими историками эпохи Просвещения, такими как Джамбаттиста Вико, он так и не смог добиться признания в цинском государстве, вместо этого неся службу в провинции и работая над региональными историями. Составляя одну из них — а именно историю провинции Хэбэй, — он уделял особое внимание биографиям живших там женщин. И хотя Чжан Сюэчэн оставался традиционным конфуцианцем, полагавшим, что место женщины в домашнем пространстве, а не в публичной сфере, это было выдающееся нововведение, проистекавшее из его близкого знакомства с женским миром.

Тема по-прежнему весьма актуальна и в наши дни, когда все чаще говорят о забытых женских жизнях и стирании женской истории. Сегодня нам понятно, что это — результат долгого подготовительного пути, предшествовавшего дискуссиям о модернизации второй половины XIX в. «А как насчет умной супруги, которая является спутницей своего мужа? — писал Чжан Сюэчэн. — Или мудрой матери, которая учит своего сына? Или дальновидной жены, которая содержит всю семью? В сохранившихся фамильных мемуарах таких женщин превозносят до небес, но в исторических учебниках им отводится лишь пара предложений. Как нам обнаружить их тайные добродетели и показать их скрытые деяния, чтобы они влияли на тех, кто придет позже?»

Однако не надо думать, будто судьба госпожи Сюнь была похожей на судьбу всех образованных женщин XVIII в.‹‹26›› Резкое увеличение объемов публикуемой литературы привело к тому, что появилось бесчисленное количество авторов-женщин, которые положительно представляли публике женский жизненный опыт.

Из представительниц следующего поколения можно, например, выделить Гань Лижоу, родившуюся в 1743 г. и опубликовавшую замечательную автобиографию и тысячи стихов. Наложница Шэнь Цай, которая родилась в 1752 г., в своем открытом письме дала на редкость жесткий ответ мужчинам, критиковавшим ее поэзию. Этих женщин, сражавшихся за то, чтобы их голоса были услышаны, можно сравнить с британкой Джейн Остин, которая вначале публиковалась анонимно и боязненно, подписываясь как «Леди», или с сестрами Бронте, которые использовали мужские псевдонимы из-за страха перед вердиктом коллег-мужчин, а также опасений того, что их пол может повлиять на мнение читателей.

Достижения империи Цин

Историки — по крайней мере на Западе — долгое время недооценивали империю Цин, но сейчас этот взгляд все чаще подвергается весьма плодотворному пересмотру. Есть определенная ирония в том, что в XVIII в. на европейских писателей эпохи Просвещения, таких как Монтескье и прочие авторы «Энциклопедии», затеянной Дидро, положительно влияли, например, отчеты миссионеров-иезуитов, состоявших при китайском дворе. В результате они рассматривали цинский Китай как образец стабильного монархического порядка, основанного на разуме и civilité, а цинские правители ставились ими в пример прочим владыкам — за культивирование цивилизованного поведения, которое считалось базисом качественного правления. Конечно, в следующем столетии монархов Цин оценивали уже по-другому, и сегодня на них тоже смотрят иначе. Не исключено, впрочем, что при взгляде на великих цинских администраторов и наставников, таких как Чэнь Хунмоу, подобные суждения хотя бы помогают нам понять природу государства, управляемого согласно принципам вэньли: верховенству разума и приоритету гражданственности. В Китае такая комбинация стала реакцией социума на глубокие социальные, культурные и демографические изменения. В этом многолюдном, разнообразном и меритократическом обществе происходила эрозия статусов и различий между людьми, которая сопровождалась растущей социальной и географической мобильностью, а также усвоением культурного плюрализма, что мы могли наблюдать уже в конце эпохи Мин. На этом фоне возникала потребность как в переосмыслении мира, так и в возвращении к истокам.

Несмотря на огромное бремя управления страной с населением, которое в XVIII в. превысило 300 миллионов человек, государство Цин достигло необычайных успехов. Это была крупнейшая в мире