Пусть дары их просты и убоги — они тронули сердце мое.

Да, диковины эти пусты, а добро привезенное скудно,

Но в своей доброте бесконечной я умею вознаграждать

Тех, кто прибыл издалека, чтобы выказать мне поклонение.

Дело не ладилось. Англичанам, не раз испытавшим разочарования в Джехоле, вскоре сообщили, что император возвращается в Пекин, и поэтому британской миссии тоже нужно ехать в столицу для продолжения переговоров с владыкой. Они покинули Джехол 21 сентября. В дороге Макартни заболел и поэтому 1 октября, когда император без предупреждения прибыл в Летний дворец, чтобы осмотреть приготовленные там подарки, посланник лежал в постели в отведенной посольству резиденции. На осмотр линз телескопа император потратил менее двух минут, а на камеру-обскуру вовсе не обратил внимания; бросив мимолетный взгляд на воздушный насос, он заявил, что прибор «годен лишь на то, чтобы развлекать детей». Из трех представленных церемониальных карет на конной тяге одна была отвергнута незамедлительно, поскольку места для кучера и форейтора располагались в ней выше, чем место для самого императора, — англичане упустили это из виду.

Британцы были расстроены и раздражены. Китайцы, конечно, уже давно определились со своим ответом послу, что было подчеркнуто и в послании, врученном Макартни для передачи королю Георгу. Хозяева отдавали должное англичанам, которые преодолели морские дали из уважения к китайской цивилизации, но их требования и запросы были сочтены абсолютно невыполнимыми. Учреждение торговых миссий и постов, а также выделение прибрежного острова, который можно было бы использовать в качестве постоянной торговой базы, — обо всем этом, по словам китайцев, не могло быть и речи. Император объяснил, что китайский народ не желает «менять образ жизни, к которому в нашей империи давно привыкли». В императорском ответе, составленном мандаринами, излагались также общие принципы дипломатии империи Цин, которые определяли отношения Китая с окружающим миром. В глазах Сына Неба англичане приехали вручить ему дань, а вовсе не установить дипломатические отношения в том смысле, в каком это понимали на Западе. В пространном обращении, адресованном Георгу III, император заявил:

Ваш посол попросил моего министра передать мне некоторые предложения относительно торговли Ваших подданных. Но эти предложения направлены на изменение всей системы торговли с европейцами, которая долгое время практиковалась здесь, поэтому я не могу согласиться с ними… Ваши купцы и купцы всех европейских государств, которые ведут торговлю с Китаем, с незапамятных времен направлялись для торговли в Кантон. В нашей империи в изобилии производятся всякие продукты, и мы вовсе не нуждаемся в продуктах из других стран. Китай в особенности славится чаем, прекрасной посудой, шелком и другими предметами. Все это пользуется большим спросом и в Вашей стране, и в других государствах Европы. Желая сделать Вам одолжение, я распорядился, чтобы помещения для торговли [по-кантонски хон] этими разнообразными товарами были открыты в Кантоне[89].

Иначе говоря, никаких изменений не предвиделось. Китайцы не нуждались в английских товарах и не видели причин уделять им особое внимание. Правила, регулирующие торговлю между двумя странами, должны остаться такими, какие они есть. Заключительная часть послания Цяньлуна содержала примечательное подтверждение культурной самодостаточности Китая, которое, в сочетании со стойкой приверженностью конфуцианской этике, дает представление о том, как китайские интеллектуалы цинской эпохи видели европейцев:

[Ваш посол сказал, что] Вы всегда исповедовали ту религию, которую считали истинной. В Поднебесной империи с далеких времен до сегодняшнего дня благодаря мудрости императоров была основана и передана потомству религия, которую исповедует вся империя вот уже несколько веков. Неверно поэтому нарушать древние верования. <…> Теперь Ваш посол, кажется, имеет намерение распространять вашу английскую религию, этого я никак не могу разрешить.

Закончил же Цяньлун резким предостережением королю Георгу III:

Я убежден, однако, что перечисленные выше требования выдвинуты без Вашего разрешения, они, о Король, исходят только от самого посла. <…> Если после моего предостережения Ваше величество вслед за требованиями своих послов снарядит корабли, приказав им попытаться торговать в Нинбо, Цзюцзяне, Тяньцзине или в других местах, где это строго запрещено нашими законами, я должен буду направить своих чиновников, чтобы заставить Ваши корабли покинуть эти порты, так что усилия Ваших купцов окажутся бесполезными. Вы не должны тогда жаловаться, что я не предостерегал Вас. <…> Прошу Вас со всей серьезностью отнестись к моим словам.

По дипломатическим меркам это был сокрушительный отпор — во всяком случае, таково было первое впечатление. В отказе, полученном Макартни от Цяньлуна, да и в самом дипломатическом языке, на котором он был выражен, англичане усмотрели неоправданное высокомерие. Без сомнения, китайские мандарины по-прежнему считали свою державу центром мира. Но не следует, однако, думать, будто китайцы не испытывали интереса к европейской культуре. В XVIII в. они с энтузиазмом присматривались к западным идеям в науках, ремеслах и искусствах. Императоры даже заказывали европейским художникам свои портреты. Особенно их интересовали военные технологии, и, возможно, на самом деле императору хотелось бы получить ружья и пушки, которых ему не предложили. Тем не менее настороженное отношение китайцев к европейской торговле и страх перед завозом в страну европейских идей, представлений о мире и нравственных ценностей, похоже, перевесили все прочие соображения. В конце концов, император прежде всего был защитником традиционной морали и руководствовался конфуцианской этикой. В его глазах нежелательные перемены и новшества несли в себе угрозу гармонии и стабильности, а также статусу императора как правителя Поднебесной.

Таким образом, если судить по заявленным целям, первый визит британского посольства в Китай завершился полным провалом. Перед Макартни, однако, состоявшаяся миссия поставила целый ряд серьезных вопросов. Насколько он понял, Китай представлял собой архаичную цивилизацию высочайшего уровня, которая по какой-то причуде истории подошла к самому порогу XIX столетия, овладев многими великими изобретениями современности, но сохранив при этом космологические представления и имперскую идеологию, уходящие корнями в бронзовый век. Что-то похожее получилось бы в том случае, если бы, скажем, Египет фараонов дожил бы до XVIII в., по-прежнему поклоняясь Амону и подчиняясь бюрократии, обученной иероглифическому письму, но при этом сумев изобрести паровой двигатель и евклидову геометрию, причем на сотни лет раньше Европы.

Британцы эпохи Просвещения были реалистами, вполне восприимчивыми к новым идеям, но в своих сношениях с внешним миром они старались руководствоваться сугубо экономическими резонами. Они были хищниками — если не в военном, то, по крайней мере, в экономическом отношении, — и поэтому оценка, которую они дали китайской империи, также оказалась грубо реалистичной. По их мнению, при всем очевидном величии и